Проснулся от аккуратного, настойчивого стука. Кто-то стучал в дверь не громко, но достаточно, чтобы вырвать из сна.

Тело сработало раньше мозга. Резко вскочив и схватившись за автомат, я вдруг ощутил что-то новое. Странное чувство — понимание, что тот, кто стоит за дверью, не опасен. Не просто предположение, не вывод из того, что враг не стал бы стучать, а именно знание. Уверенность. Я был уверен в этом также как в том что дым пахнет дымом, а вода всегда мокрая.

Дядя Саша уже стоял рядом, пригнувшись, с УЗИ в руке, готовый к встрече.

— Кто? — спросил я негромко.

За дверью ответили женским голосом:

— Это я, Катя.

Мы с дядей Сашей переглянулись, он чуть отошел вглубь комнаты, я сдвинул шкаф в сторону, приоткрыл дверь.

В проёме стояла вертолётчица Катя, с которой я сталкивался дважды. Одета в такой же тёплый комбинезон, как и мы с дядей Сашей. Из оружия — только кобура на боку, пистолет.

— Привет, — сказала она. — Заждались?

— Вроде того, — ответил я.

Дядя Саша опустил УЗИ и хмуро уставился на девушку.

— Как ты нас нашла?

— Вас не удивило единственное уцелевшее окно? — спросила она.

Точно. Весь дом — разбитые проёмы, выбитые рамы, осколки на полу. И только в одной квартире — целехонькое стекло, даже без трещин. Я тогда ещё подумал: повезло, но это было не везение. Скорее всего мы нашли заранее оборудованный пункт для ночлега подобных нам путешественников.

— Если готовы — прошу за мной — сказала Катя, и не дожидаясь ответа, развернулась.

Мы переглянулись. Дядя Саша пожал плечами:

— Пошли, раз приглашают.

На улице нас ждали два снегохода. Широкие гусеницы, низкие сиденья, ветровые щитки, забрызганные серой кашей из снега и грязи. За рулём одного сидел человек в комбинезоне — лица не разглядеть, только тёмные очки-маска и низко надвинутый капюшон. Катя села за второй, кивнула:

— Забирайтесь.

Дядя Саша устроился позади Кати, я забрался на сиденье второго снегохода. Водитель молча дождался, пока я ухвачусь за поручни, и плавно выжал газ.

Ехали недолго. Я засёк — тридцать семь минут по часам. Снегоходы шли ровно, без остановок, петляя по заснеженным улицам, ныряя в проулки между панельками, пересекая пустыри, за которыми снова начинались кварталы. Пару раз водитель сбрасывал газ и прислушивался — видимо, объезжал опасные участки.

Наконец мы выехали к чему-то похожему на завод. Высокие цеха-ангары из серого бетона, закопчённые трубы, ржавые эстакады, оплетённые голыми ветками трубопроводов. Территория была расчищена от снега — кое-где чернели проплешины асфальта, присыпанные песком и шлаком. Снегоходы сбросили ход, свернули в узкий проезд между двумя корпусами — стены встали так близко, что можно было коснуться рукой, — и остановились.

Впереди, в самом конце проезда, темнел спуск под землю. Широкий бетонный пандус, уходящий вниз, с нависающим козырьком и ржавыми воротами в глубине. Выглядело это как старое овощехранилище — такие строили при советах, только это было раза в три шире и явно укреплено.

Катя заглушила двигатель, спешилась. Второй водитель остался сидеть, положив руки на руль.

— Приехали, — сказала она, кивая на спуск. — Дальше пешком.

Мы пошли вниз. Спуск оказался неожиданно крутым и долгим — бетонный пандус уходил под землю под углом градусов в двадцать пять, с наваренными поперёк полосами арматуры, чтобы нога не скользила. Шли минут пять. Я прикинул по ощущениям: углубились метров на тридцать, не меньше.

Тоннель освещался аварийными лентами вдоль стен — тусклыми, красноватыми, едва разгонявшими темноту. Видимость сохранялась, но с трудом: всё, что дальше трёх метров, тонуло в сером полумраке. Катя шла впереди, не сбавляя шага, и я ориентировался на звук её шагов и смутный силуэт.

Наконец тоннель кончился. Мы вышли в большое помещение, и я сразу понял, куда попал. Подземный аэродром. Почти такой же, как тот, в котором мы были в мире «Пятёрочки». Тот же масштаб, та же высота сводов, те же мостовые краны под потолком. Но там, у военных, самолёты стояли открыто, хотя бы частично, а здесь все двери ангаров вдоль стен были наглухо заперты массивными стальными воротами без единой щели.

Я шёл за Катей, которая уверенно направлялась дальше, в самый конец огромного зала. Людей вокруг не было. Я подумал: не заброшенный ли это аэродром? Хотя внешне всё выглядело ухоженным. Пол чистый, ни пыли, ни мусора. Воздух сухой, не затхлый. Лампы опять же. Кто-то здесь явно поддерживал порядок, но кто — непонятно.

Остановились перед одними из ворот. Обычные серые створки, ничем не отличающиеся от остальных. Но вот они дрогнули и начали разъезжаться в стороны — мягко, почти беззвучно, с тихим шипением гидравлики.

Внутри, залитый светом прожекторов, стоял Су-57. Я замер.

Он застыл, чуть приподняв нос, словно приготовился к прыжку, — хищный, угловатый, с гранями, которые ловили свет и дробили его на острые блики. Серо-голубой камуфляж с тёмными разводами сливался с полумраком ангара. Два киля расходились под углом, как плавники акулы. Фонарь кабины — длинный, двухместный, с едва заметным переломом между пилотским и штурманским местами — отливал золотистым отливом. Под крыльями, на распахнутых сейчас внутренних пилонах, висели ракеты — тонкие, длинные, похожие на веретёна. Воздухозаборники хищно раздувались по бокам, а сопла двигателей смотрели назад двумя чёрными зрачками.

Машина казалась живой. Замершей, но готовой в любой момент сорваться с места и уйти в небо.

Дядя Саша, стоявший рядом, выдохнул с каким-то почти благоговейным присвистом.

— Ни хрена себе…

Я постоял ещё немного, разглядывая самолёт. Свет прожекторов играл на гранях фюзеляжа, дробился в каплях конденсата на крыльях. Машина казалась нереальной — слишком совершенной для этого мира, слишком новой для войны, которая давно всё уничтожила.

Потом повернулся к Кате:

— Нам что, на этом летать?

Девушка кивнула.

— Пробный вылет через три часа сорок минут. Так что есть время освоиться. Приступайте.

Я хотел переспросить — «освоиться за три часа?», — но осёкся. Вспомнил слова карлика о прошивке дяди Саши. Вспомнил, как тот садился в незнакомую машину и через минуту уже чувствовал её как продолжение рук. И промолчал.

А дядя Саша уже шёл к самолёту. Не спеша, но и не медля — как идут к хорошо знакомой работе. Он обошёл Су-57 по кругу, провёл ладонью по обшивке, задержался у сопла, заглянул в воздухозаборник. Потом подошёл к стремянке, поднялся к фонарю, и тот начал подниматься — плавно, с тихим жужжанием сервоприводов.

— Залезай, — бросил он мне через плечо. — Чего стоять.

Кабина оказалась теснее, чем я ожидал. Два кресла, одно за другим, утопленные в окружении тёмных панелей и дисплеев. Я занял заднее — штурманское. Кресло приняло меня жёстко, но удобно, как хороший ортопедический матрас.

Приборная панель передо мной пока молчала — тёмные экраны, ряды тумблеров с матовыми колпачками, кнопки с маркировкой на кириллице. Я провёл пальцами по подлокотнику — пластик холодный, чуть шероховатый. Над головой — свод фонаря, прозрачный, с тонкими нитями обогрева, едва заметными в ярком свете ангара.

Дядя Саша тем временем устроился в переднем кресле. Я слышал, как он пробежался пальцами по панели — не нажимая, просто очерчивая контуры приборов. Потом вдруг замер, положил ладони на колени и задышал медленно, глубоко. Я видел его затылок — седые волосы, морщинистая шея, шрам за ухом. Но плечи вдруг расправились, спина выпрямилась, и в этом простом движении было что-то такое, отчего у меня мурашки пошли по коже.

Катя стояла внизу собираясь уходить.

— Я буду на связи, частота уже забита в канал. Позывной «Ноль-первый». Ваш — «Ноль-четвёртый».

Дядя Саша хмыкнул, не оборачиваясь. Его руки уже легли на ручку управления — не нажимая, просто касаясь, пробуя. Потом он пошевелил педалями, проверяя ход.

Я наблюдал за ним и вспоминал, как он управлялся с Чинуком — так же спокойно, так же буднично. Только тогда это был грузовой вертолет, а сейчас — новейший истребитель, которого он в глаза не видел до этой минуты. Но разницы для него, похоже, не существовало.