— Мы… мы не были до конца уверены в переводе, Марек. Там текст очень сложный, обрывки фраз…

Харгрим резко повернул к ней свою лохматую голову. Гордость мастера мгновенно перевесила инстинкт самосохранения и желание скрыть тайну.

— Мы были уверены в переводе, — сварливо отрезал гном, насупившись.

Лира бросила на него такой взгляд, в котором смешались ужас, паника и отчаянная мольба заткнуться. Волшебница округлила глаза, почти незаметно замотав головой, словно умоляя его не закапывать их обоих еще глубже. Харгрим поймал этот взгляд. Его лицо дернулось. Он пожевал губами, осознав, что только что ляпнул, и попытался выровнять лодку:

— Ну, почти уверены, — прокряхтел он, отводя глаза и усердно завязывая тесемки на своем мешочке. — В основном уверены. В ключевых частях, скажем так. Чертеж там обрывается, но суть ясна.

Я закончил движение. Сдвинул брусок к рукояти. Поднял кинжал на уровень глаз, критически осмотрел идеальную, смертоносную кромку. Затем одним плавным, неуловимо быстрым движением руки отправил клинок в ножны.

Щелк.

Я спрыгнул со стола. Подошел к ним, остановившись в полуметре от расстеленной парусины. Посмотрел сначала на потеющего гнома, чьи пальцы нервно теребили бороду, затем на сжавшуюся в комок волшебницу.

— Читайте, — произнес я одно-единственное слово. Тихо. Ровно. Без малейшей интонации, которая позволила бы им зацепиться за мои эмоции.

Лира вздрогнула так, словно я ударил ее хлыстом. Она опустила дрожащую руку к парусине. Ее тонкие, испачканные пылью пальцы робко, почти с извинением сомкнулись на краях обломка черного оникса. Она приподняла камень на уровень груди. Волшебница откашлялась. Звук получился жалким. Она сделала глубокий вдох, пытаясь собрать остатки самообладания. Когда она наконец заговорила, в ее голосе не было ни капли той восторженной академической спеси, с которой она переводила первую плитку. Голос был бесцветным, обреченным и монотонным.

Именно таким голосом казначейские клерки в Столице зачитывают долговые расписки людям, которым нечем платить, и которые знают, что завтра их отправят на рудники.

— «Первый, кто возложил тяжесть на чело, был славен милосердием. — Лира медленно вела ногтем под строкой. — На седьмой лунный цикл после ритуала он приказал замуровать заживо зодчих западного крыла. На десятый — вырвать языки наложницам. Он подписывал приказы, смеясь, и пил вино, не замечая, что кубок полон пепла. Тьма внутри него подменила его суть, оставив лишь лицо. Он не понимал, что изменился».

Сбоку с оттяжкой фыркнул Харгрим. Скрестил короткие, бугристые руки на груди и брезгливо сплюнул на пол.

— Вот это у нас в Подкаменье называется «бракованный механизм», — безапелляционно заявил он. Маленькие глазки-бусинки презрительно сощурились за медными стёклами. — Сляпали поделку из того, что под руку подвернулось, не проверив контуры заклинаний. За такую халтуру в клане Железной Кирки лишают мастерства, отрубают бороду и отправляют чистить выгребные ямы.

— Харгрим, помолчи, — зашипела Лира, не отрываясь от плиты. — Это не механизм.

— Это именно механизм, девка! — не унимался гном, задетый за живое. — Только работает на душах, а не на шестернях. Принцип один: суёшь нестабильный источник питания — оно рванёт. Чему вас только учат в вашей столичной богадельне?

— «Второй владыка…» — Лира повысила голос, перекрывая его ворчание. — «…Второй утратил память о живых. На третий год ношения Венца он перестал узнавать сыновей и жену. Но часами говорил со стенами, называя по именам тех, кто никогда не рождался в этом мире. Помнил в деталях лица демонов нижних планов и рисовал их кровью на полах тронного зала. Третий…»

Она запнулась. Сглотнула — и в зеленоватом свете гномьего фонаря я увидел, как на её виске блеснула капля пота.

— Третий просто сел. — Голос упал до шелеста. — «Однажды он сел в резное кресло у окна и больше не поднялся. Глаза его были открыты. Грудь вздымалась. Сердце гнало кровь по венам. Но внутри не осталось никого. Он стал пустым сосудом, ожидающим, когда Хозяин наполнит его своей волей».

В зале повисла пауза. Ветер выл в щелях башни — будто подыгрывал.

Харгрим почесал затылок, сдвинув шлем набекрень. Весь его скепсис испарился, сменившись угрюмым, тяжёлым недоумением живого существа, которое столкнулось с непостижимой чужой глупостью.

— Я одного не пойму, — проскрипел гном, глядя на оникс так, словно тот мог его укусить. — Вы, люди… вы же вроде не совсем тупые. Зачем вы вечно тянете руки к вещам, на которых прямым текстом написано «не трогать»? Причём написано не где-то там, а вот здесь, на камне. У вас что, инстинкт самосохранения атрофировался вместе с нормальной растительностью на лице?

— Это власть, Харгрим, — тихо, но жёстко ответил я, не отрывая взгляда от оникса. — Власть и страх смерти. Ради этого люди готовы жрать битое стекло, надеясь, что переварится.

Их перепалка понемногу стихла. Воздух в бальзамировочной стал плотным, как перед грозой. Я видел, как меняется лицо Лиры — академический интерес вытеснял страх. Харгрим, читавший через её плечо, тоже перестал сопеть. Кустистые брови сошлись в одну линию.

Архитектор Эль-Карнах не был дураком. И свои записи он оставил не для того, чтобы потомки пожалели безумных Жемчужных Королей. Он оставил предупреждение, чтобы защитить тех, кто будет после него. В конце текста речь шла уже не о королях. Не о тех, кто правил Эре-Нергалом, и не о ритуалах Бездны. Текст описывал саму суть проклятия. И она заключалась не в факте ношения короны.

— «Проклятие не ждёт возложения на чело», — перевела Лира, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — «Оно в самом прикосновении. Венец не мёртв. Венец голоден. Любой, кто возьмёт его в руки, оставит на металле отпечаток своей сути. А взамен Венец оставит что-то от себя. Он помнит каждого, кто его держал. Всю их боль. Всё их безумие. И щедро делится этим с новым носителем. Кожа к металлу — и дверь открыта».

Лира умолкла. Последние слова растворились в пыльном воздухе.

Она медленно убрала руки от оникса — словно камень вдруг раскалился. Спрятала ладони в рукава мантии. Харгрим шумно выдохнул через нос, снял медные очки и принялся тереть их об кончик бороды, хотя никакой нужды в этом не было.

Потом они оба посмотрели на меня.

Я стоял, опираясь бедром о холодный стол, скрестив руки на груди, и этот взгляд ощущал почти кожей. Понимал, почему они молчат. Понимал, почему именно на меня смотрят с такой странной смесью вины, жалости и облегчения.

В нашей маленькой, отчаянной компании именно я был вором.

Лира читает знаки. Харгрим ломает стены. Крэг машет секирой. Молчун присматривает за каждым из нас. А я — тот, кто берёт вещи. Вскрыть тайник, обойти ловушки, протянуть руку во мрак и вытащить оттуда нужный предмет. Они поняли это в тот самый момент, когда перевели последнюю строчку. Корону нельзя подцепить палкой. Её придётся взять. И брать её буду я.

Я не отвёл взгляда. Смотрел на них, а в голове, как в хорошо смазанном механизме, проворачивались шестерни. Спокойно. Без трепета перед древним проклятием. Проклятие — это просто ещё один вид ядовитой иглы в замочной скважине. В Кожевенном ряду я вскрывал сейфы ростовщиков, зная, что неверный поворот отмычки выпустит облако алхимического газа, которое сгноит лёгкие за три минуты. Риск есть всегда. Но неизвестный риск — это смерть, а известный — рабочая задача. Теперь я знаю, как устроен замок. Значит, найду способ его обойти. Не храбрость. Логика человека, который всю жизнь выживает за счёт того, что трогает опасные вещи.

Тишину разорвал глухой надсадный стон.

Даррен. Наёмник, сидевший у стены в спасительном полузабытьи, зашевелился. Скрипнул зубами, оперся здоровой рукой о пыльный пол и медленно, с болезненным кряхтением, подтянул себя повыше. Лицо исказила гримаса — повязка на боку натянулась, потревожив рану. Он шумно втянул воздух и обвёл бальзамировочную мутным взглядом: застывший у окна Молчун, невозмутимо дремлющий Крэг, мы трое в зеленоватом свете фонаря над каменным столом.