Сжать. Отпустить.

Это был не нервный тик. Мышечная память убийцы. Даже провалившись в глубокий сон, его тело продолжало сохранять бдительность, рефлекторно проверяя, на месте ли оружие, готово ли крушить черепа. В мире Крэга всё было предельно просто: никаких метафор, никаких тайных планов и древней магии. Только вес стали и мягкость чужой плоти. Я почти завидовал этой тупой непробиваемой ясности.

Молчун… Молчуна в зале словно не было, хотя я точно знал, где он находится. Безымянный наёмник стоял у узкого окна-бойницы, выходящего на восточную сторону. Застыл там ещё сорок минут назад и с тех пор не сменил позы ни на волосок. Прямая спина, руки свободно опущены вдоль туловища. Смотрел в узкую щель, туда, где клубился ядовитый серый туман и нависало тусклое багровое небо. Смотреть там было не на что. Пейзаж не менялся, город был мёртв. Но он смотрел. Я дважды, специально напрягал слух и зрение, проверял, поднимается ли его грудная клетка под плотным плащом. Дышит ли он вообще. Казалось, он слился с архитектурой башни, став ещё одним холодным камнем в древней кладке.

Я прикрыл глаза, отгоняя шум, и позволил мыслям сфокусироваться на том, что не давало покоя.

Призыватель.

Я думал о нём конкретно, без эмоций, разбирая увиденное на улицах Эре-Нергала. Перед внутренним взором снова и снова всплывала одна сцена: фигура в чёрном плаще, опускающаяся на одно колено перед разбитым, сломленным гвардейцем Валериана. Меня зацепила именно эта деталь. Призыватель мог стоять над ним. Мог раздавить его волю сверху вниз, как это делают все наделённые властью ублюдки — от столичных капитанов стражи до баронов преступного мира. Возвышение над жертвой — обычный инстинкт победителя. Но чернокнижник опустился. Не ради унижения, не для извращённого театра. Просто чтобы смотреть солдату прямо в глаза. Быть с ним на одном уровне в момент, когда будет вырывать из него саму суть жизни.

В своей жизни я вскрывал много замков. Гномьи сейфы с тройным секретом, шкатулки эльфийской работы, армейские сундуки с кислотными ловушками. И знал одно железное правило: самые смертоносные механизмы всегда создаются людьми, которые маниакально думают о деталях. Дилетанты делают ставку на толщину стали и грубую силу. Мастера вытачивают каждый винтик так, чтобы он входил в паз с идеальным, едва слышным щелчком.

Призыватель думал о деталях.

Он мог просто идти напролом, полагаясь на козлоногих демонов. Но Призыватель предпочитал контролировать свое выступление до мелочей. Это делало его врагом куда более страшным, чем если бы он был просто очередным безумцем, дорвавшимся до запретной магии. У этого старика с обнажённым черепом вместо половины лица не осталось ничего человеческого во внешности, но внутри горела решимость. Решимости в нём одном было больше, чем во всём нашем отряде. Я лежал на пыльном полу и честно пытался понять свои ощущения. Восхищает ли меня этот ублюдок или пугает до тошноты? Скорее всего, и то и другое — в равных пропорциях. Именно это и сводило с ума. Я привык презирать тех, кого граблю или убиваю. Презрение — отличная броня. Но презирать Призывателя не получалось. Его можно было только попытаться переиграть.

Усталость всё-таки взяла своё, навалившись тяжёлой удушливой плитой. Мысли начали путаться, терять чёткие очертания, превращаться в тягучие предсонные образы.

Последней вспыхнула одна ясная, парадоксальная мысль. Эль-Карнах, гениальный зодчий, построил свою гробницу как слепое пятно. Вплёл в камень руны, скрывающие её от Ока Хар-Нурота. Защитил покой от Того-Кто-Во-Тьме. Воздвиг преграду против бога.

Против бога.

В этой мысли не было ни облегчения, ни тревоги. Только острый, сугубо профессиональный интерес. Эль-Карнах ставил замок от демонической сущности. Но ставил ли он замок от обычных воров? Учитывал ли в своих высоких литургических чертежах кусок изогнутой гномьей стали, тихие сапоги и человеческую алчность? Великие создатели всегда презирают мелочи. Они смотрят в небеса, забывая о тех, кто ковыряется в грязи у их ног. И именно там, в слепоте их гордыни, всегда кроется та единственная, фатальная уязвимость.

Я провалился в сон с лёгкой усмешкой на губах, предвкушая, как буду вскрывать этот тысячелетний механизм. Завтра мы узнаем, насколько хорош был этот ваш Верховный Архитектор.

Я лежал на плоской плите бальзамировочного стола, изрезанного кровостоками, закинув руки за голову, и смотрел в темноту свода. Я проснулся, и сна больше не было. Тело налилось свинцовой усталостью от ступней до загривка, но голова не унималась — продолжала перемалывать прошедший день по кругу, как жернов, о котором все забыли. Я думал о Даррене. И злился именно на это. В Кожевенном ряду нас учили простой истине: мертвецы не делят риски. Если твой подельник сорвался с карниза или поймал болт грудью — ты забираешь его долю и уходишь, не оглядываясь. Скорбь — это роскошь тех, кому не нужно думать о завтрашнем хлебе. У нас место скорби занимала сухая арифметика. Даррен был полезным инструментом. Отмычкой, которая сломалась в замочной скважине в самый неподходящий момент.

Я так и пытался себе объяснить. Но под слоем профессионального цинизма возилась глухая, тупая злость — на себя. За то, что отсутствие этого конкретного человека со шрамом на брови оставляло внутри что-то похожее на кровоточащую рану. Я позволил кому-то значить больше, чем просто кусок мяса, прикрывающий спину. В Эре-Нергале такое обходится слишком дорого. Я стиснул зубы и заставил себя переключиться на звуки вокруг.

В башне стояла та особая тишина, которая бывает только в местах, где давно перестали рождаться. Пропитанная тысячелетней пылью, чуть живая — лишь редкие шорохи спутников не давали ей стать совсем уж кладбищенской.

У дальнего окна-бойницы, слившись с темнотой, все так же стоял Молчун. Неподвижный уже часа два. Ни скрипа подошв, ни шелеста одежды — просто фигура, чьи водянистые глаза равнодушно ощупывали туман снаружи. Сон для него был такой же ненужной роскошью, как и сострадание.

Крэг спал. Гигант сидел у основания колонны, обхватив ладонями древко секиры. Теперь я заметил, что спал он с открытыми глазами — мутные белки уставились в никуда. Его грудь мерно вздымалась, а пальцы время от времени рефлекторно впивались в оплётку рукояти. Жуткое зрелище, отдающее могильным холодком. Будить его, чтобы попросить закрыть глаза, я не собирался — себе дороже.

Справа, в углу, где теплился тусклый гномий мох, звучало тихое бормотание. Харгрим и Лира тоже не спали. Я не прислушивался намеренно, но в гулкой тишине древней башни их голоса сами долетали до меня. Разговор начался давно, успел свернуть от качества эльфийских стрел к столичной погоде и в конце концов осел на той теме, которая неизменно всплывает на любом наёмничьем привале. На деньгах. Точнее, на том, что делать с той неприличной кучей золота, которую Наниматель обещал за Венец.

— … это вы, люди, всё спускаете на шлюх и шёлк, — донёсся скрипучий шёпот Харгрима. Тихо звякнул металл — гном, судя по всему, снова перебирал запалы. — Или строите дворцы из мягкого камня, которые рассыпаются через сто лет. А я вернусь в Подкаменье. В северный кряж — там жила хорошая. Куплю мастерскую. Настоящую, с тремя печами, чтобы жар стоял такой, что борода завивается.

Он сделал паузу, шумно вдохнул носом. В этом вдохе было столько неподдельного предвкушения, что оно на секунду перебило даже запах гнили Эре-Нергала.

— Найму двух подмастерьев из клана Медной Наковальни, — продолжил подрывник тоном человека, который выстраивал этот план в голове не первую сотню раз. — Пусть таскают руду и чистят меха. А я буду сидеть в кресле. Никаких больше контрактов с людьми, никаких болот и мёртвых городов. Только своя работа. Захочу — отолью пушку. Захочу — сделаю замок, который сам Теос не вскроет.

— Но разве… — голос Лиры прозвучал робко, с тем искренним любопытством, которое встречается только у очень молодых. Зашуршала синяя мантия. — Разве ты уже не мастер? Ты знаешь о порохе больше, чем все инженеры Коллегии. Твои ловушки безупречны.