Стоять.

Даррен замер, глупо моргая. Он ничего не слышал. Завывания ветра скрывали всё. Но я кое-что уловил краем глаза, пока находился в полете. Какое-то движение далеко внизу, в разрыве тумана. Я мгновенно упал на живот и по-пластунски, цепляясь пальцами за шершавую глину, пополз к краю крыши. Молчун, поняв меня без слов, уже лежал справа, свесив голову за декоративный бордюр.

Я заглянул в серую пропасть улицы.

Это был узкий тупик, зажатый между глухой стеной зиккурата и бывшей водонапорной башней. Там, прижавшись к влажному камню, скрывались трое.

Остатки той самой великолепной, непобедимой «черепахи». Видимо, когда Слепые Судьи проломили их строй, эти трое оказались на периферии и успели нырнуть в щель между домами, пока основную массу их товарищей перемалывали в фарш.

Их блестящая броня ныне представляла собой жалкое зрелище. У одного ростовой щит был разрублен почти до середины, словно это была не сталь, а сухая сосновая доска. Второй потерял шлем, его лицо было серо-зеленым то ли от пыли, то ли от пережитого ужаса. Он судорожно сжимал арбалет, водя им из стороны в сторону.

Третий сидел на земле, привалившись спиной к стене. Он умирал. Его кираса была пробита сбоку — рваная, зазубренная рана, из которой на мостовую толчками вытекала густая, почти черная кровь. Он хрипел, пытаясь зажать пробоину обеими руками, но жизнь уходила из него вместе с каждым булькающим выдохом.

Я всмотрелся в их экипировку. На левом наплечнике того, что стоял с остатками щита, тускло блеснула гравировка, которую наполовину скрывала копоть. Золотая чеканка, вплавленная в вороненую сталь. Оскаленная морда вепря, чьи клыки были выкованы из чистого серебра.

Герб южных наемных рот. Прямое подчинение казначейству Вольных Городов. Даррен оказался прав на все сто процентов.

— Держись, Гюнтер, держись, Теос побери! — отчаянно, срывающимся шепотом бормотал солдат со щитом, склоняясь над раненым. — Сейчас мы отдышимся. Капитан сказал пробиваться к центру… Там должно быть… там будет укрытие…

Умирающий слабо замотал головой, выплевывая кровавую пену на подбородок.

— Бросьте меня, — просипел он. Звук был влажным и отвратительным. — Они идут… по запаху…

— Заткнись! Мы не…

Арбалетчик вдруг дернулся, вскидывая оружие к выходу из тупика. В сером мареве замаячили тени. Не огромные и медленные, как Судьи, а юркие, дерганые, передвигающиеся на четвереньках. Упыри. Запах свежей крови раненого работал для них лучше любой путеводной звезды. Их было пятеро. Слепые бельма смотрели в никуда, широкие ноздри жадно втягивали воздух, а с клыков капала голодная слюна.

— Теос милосердный… — всхлипнул арбалетчик. У него сдали нервы. Он нажал на спуск.

Арбалет сухо щелкнул. Болт пробил переднего упыря навылет, пригвоздив его к камню, но тварь даже не вскрикнула — просто начала яростно выдирать стрелу из своей гнилой плоти. А остальные четверо с пронзительным, булькающим визгом бросились вперед.

Солдат со щитом с ревом шагнул навстречу, пытаясь закрыть раненого. Он ударил кромкой щита одного гуля, отбросив его к стене, но двое других мгновенно запрыгнули на него. Их когти заскрежетали по броне, ища прорехи. Арбалетчик, бросив бесполезное оружие, выхватил короткий меч, но упырь оказался быстрее. Тварь метнулась ему под ноги, опрокинула на спину и, навалившись всем весом, вонзила зубы в незащищенную шею над воротником кирасы.

Вопль арбалетчика резанул по ушам, отразился от стен и улетел куда-то вверх, к безучастно нависающей над городом воронке. Умирающий у стены лишь слабо дернулся, когда последний гуль вцепился ему прямо в открытую рану на животе, начиная выдирать скользкую требуху.

Я смотрел на это с отстраненным равнодушием. Мое лицо не дрогнуло. Я не испытывал ни сострадания, ни желания вмешаться. Это не моя война, не мои люди и не мои проблемы. Тот, кто лезет в чужую драку ради звонких монет, нередко просыпается в сточной канаве с перерезанным горлом. Эти идиоты получили то, за чем пришли.

Я скосил глаза на Молчуна. Тот тоже наблюдал за бойней внизу. В его выцветших глазах не было ничего. Совершенно ничего. Он смотрел на то, как людям рвут глотки, с тем же интересом, с каким обычно смотрят на доску или придорожный камень.

Поймав мой взгляд, безымянный наемник едва заметно кивнул. Я ответил таким же коротким кивком. Мы поняли друг друга без слов. Нежить занята едой, значит, у нас есть время и есть возможности.

Я бесшумно отполз от края крыши, стараясь, чтобы пряжки на куртке не звякнули о камень. Поднялся на ноги. Даррен вопросительно смотрел на меня, стоя в нескольких шагах позади. Его глаза умоляли о хороших новостях.

— Герб с вепрем. Люди Валериана, — тихо сказал я, отряхивая пыль с груди. — И их только что вычеркнули из списка живых.

Даррен сглотнул, но ничего не сказал.

— Идем, — я указал рукой в сторону чернеющих вдали исполинских куполов внутреннего кольца. — Пусть Валериан и его золото гниют здесь вместе с ними. У нас своя цель.

И, не оборачиваясь больше на тупик, откуда всё еще доносилось влажное чавканье, я разбежался и прыгнул на следующую крышу, продолжая наш путь сквозь бесконечные тени Города Мертвых.

Крыши Эре-Нергала выматывали душу не хуже, чем его улицы. Мы двигались перебежками, словно блохи по хребту издохшего пса, перепрыгивая через узкие провалы тупиков и балансируя на осыпающихся карнизах. Мои мышцы ныли от постоянного напряжения, но я не сбавлял темпа. Старые воры говорят: пока ты в движении — ты цель; когда ты остановился — ты труп. Наконец, архитектура начала меняться. Террасы расступились, открывая перед нами широкое пространство. Я вскинул кулак, и мы втроем плавно стекли в глубокую тень за остатками какой-то древней голубятни или, возможно, алтаря.

Добрались.

Зал Архивов совершенно не походил на те подавляющие, вытянутые к небу зиккураты, которые мы миновали по пути. Его здание сжималось в землю, приземистое, тяжеловесное, раскинувшееся вширь, словно исполинская жаба, увязшая в серой грязи. Стены из темного пористого камня, лишенные окон на первых этажах, переходили в массивный купол. Купол, когда-то, вероятно, покрытый медью или золотом, теперь позеленел от ядовитой патины и времени, сливаясь по цвету с гниющим небом. По всей его окружности торчали короткие каменные трубы вытяжек, похожие на обломанные шипы на панцире черепахи.

Я лег на живот, чувствуя холодный камень сквозь плотную кожу куртки, и сдвинулся к самому краю крыши, с которой мы вели наблюдение. От здания нас отделяла площадь шириной шагов в сто. Гладкие стены. Ни лепнины, ни декоративных карнизов, ни выступов, за которые мог бы зацепиться крюк или сапог. Окон тоже не было.

— Ну, вот и он, — едва слышно выдохнул я, не отрывая взгляда от фасада. — Теперь осталось понять, как вскрыть этот сундук, не переломав себе пальцы.

Даррен тяжело опустился рядом. Он не лег, а просто рухнул на колени, привалившись плечом к кирпичной стенке. Его дыхание было рваным, со свистом вырывающимся из груди. Даррен сдал. Он держался на одних лишь остатках солдатской гордости, но я видел, как сильно дрожат его пальцы, сжимающие эфес меча. Пот проложил светлые дорожки на его перепачканном серой пылью лице, а глубокий шрам над бровью пульсировал в такт сбитому сердцебиению.

— Снизу, — прохрипел Даррен, утирая лоб грязным рукавом. — Нужно искать ход внизу. Трещину в фундаменте, сток дождевой воды, боковую дверь для прислуги… что угодно. Я так больше не могу. Если придется лезть еще выше, я просто сорвусь и переломаю себе ноги.

С другой стороны от меня, бесшумно, как всегда, опустился Молчун. Он даже не запыхался. На его темной одежде не было ни пылинки, словно этот проклятый город брезговал к нему прикасаться.

— Крыша, — его голос был ровным и спокойным. Он смотрел на Зал Архивов своими выцветшими, водянистыми глазами. — Проникновение сверху дает тактическое преимущество. Мы будем контролировать высоту внутри.