— Плохо дело, — бросил я сухо, убирая кинжал. — Если не закончим свои дела в ближайшие часы, нас разорвут всем городом. Времени больше нет.

— Клянусь бородой Первого Кузнеца, — сердито проворчал Харгрим, отряхивая копоть со штанов и пинком отшвырнув обгоревшую тушу гончей. — Если их главный демон проснется и начнет дышать в затылок, я лично забью ему в глотку бочонок селитры, пусть давится.

Я взглянул на Лиру. Она стояла, прижавшись спиной к стене, не слушая ни Крэга, ни гнома. Глаза неотрывно смотрели на собственные дрожащие пальцы. Она медленно сжимала и разжимала кулак, словно пытаясь понять, как этот кусок плоти выдал вспышку чистого Света, спасшую мне жизнь. Ни гордости, ни облегчения — только потерянность во взгляде.

— Хорошая работа, пташка, — бросил я, проходя мимо. — Запомни, как ты это сделала. Может пригодиться еще раз.

Она вздрогнула, неуверенно кивнула и спрятала руки в рукава мантии.

Молчун, как обычно, молчал. Он стоял над трупом гвардейца, разглядывая разрубленную шею, потом обмякшие руки мертвеца. Едва заметно кивнул — не мне, не в благодарность за спасенную жизнь, а просто себе. Так плотник кивает, оценив качество древесины. Словно бы он изучал предел возможностей Призывателя.

— Уходим, — скомандовал я резче обычного. — Быстро. Без остановок.

Мы пошли — не крадучись, не прощупывая каждый шаг, а почти бегом. Напряжение боя еще держало тело, притупляя боль в усталых мышцах, а низкий гул со стороны Дворца Слез подгонял нас в спину лучше всякого кнута.

Лабиринт начал меняться. Подавляющий черный камень первого кольца стал уступать место другому. Улицы здесь не тянулись прямыми линиями, к которым мы уже успели привыкнуть, — они извивались, закручивались по какой-то древней, непостижимой логике.

Скоро стены расступились, и мы вышли на небольшой двор, спрятанный между трех глухих зиккуратов.

Я замедлил шаг, инстинктивно присев.

Здесь все было иным. Мостовая состояла не из желтых квадратных плит, а из огромных неровных блоков серого камня — выветренного, шершавого, в глубоких трещинах. От него веяло такой древностью, что черные барельефы Жемчужных Королей казались на его фоне новоделом. Орнаменты под ногами были не клинописью, не изображениями крылатых химер и не профилями надменных правителей. Грубые, примитивные знаки, вырубленные глубоко и небрежно: спирали, концентрические круги, изломанные линии, похожие на удары молний или корни деревьев. Они покрывали весь двор, сплетаясь в узор, от которого начинала плыть голова, если смотреть слишком долго.

Это место существовало раньше, чем Эль-Карнах заложил первый камень своей гробницы. Фундамент, на котором выросла империя, а после нее — проклятие, её уничтожившее.

В центре двора, на перекрестье грубых спиралей, находился колодец. Без надстройки, без ворота, без бадьи — просто круглая дыра в сером камне, шага в три поперек. Края стерлись от времени или прикосновений. Внутри, вбитые прямо в стенку, уходили вниз толстые ржавые скобы.

А из колодца исходил свет. Глубокий, ровный, холодный, сапфировый. Он не отбрасывал теней, не плясал на стенах — просто сочился из глубины, как вода из родника, мягко подсвечивая края отверстия.

— Это… похоже на Усыпальницу, — неуверенно прошептала Лира.

Она шагнула вперед, зачарованная сиянием. Страх перед мертвецами на миг отступил перед академическим любопытством.

Я выставил руку, останавливая ее.

— Не спеши, пташка. Знаешь, что это за свет? — спросил я, не отрывая взгляда от колодца.

Лира всмотрелась в синеву, ноздри чуть дрогнули.

— Я не чувствую магии, — растерянно сказала она. — Совсем. Любая магия оставляет след — привкус металла на языке, дрожь. А этот свет… пустой. Он просто есть, но его природа не подходит под понятия Коллегии.

— Великий Архитектор не доверял магии, — сухо вставил Харгрим, разглядывая колодец с нескрываемым профессиональным уважением. — Чтобы не привлечь внимание Того-Кто-Во-Тьме.

Логично. Чтобы спрятать что-то от бога, видящего через магию, нужно использовать то, что лежит за пределами его понимания.

Но это не делало наш спуск безопасным. Слепое пятно — не отсутствие замков. Это значит лишь, что замки будут другими. И если верить в извращенный гений Эль-Карнаха, они будут смертоноснее любой нежити наверху.

— Отлично, — я перекинул арбалет за спину, проверил, легко ли выходит кинжал. — Магия там не поможет. Обойдемся сталью, порохом и смекалкой.

Я подошел к краю, заглянул внутрь.

Синий свет густел по мере спуска, но дна не было видно. Скобы уходили во мрак, растворяясь в сапфировом сиянии. Снизу веяло прохладой — чистой, без запаха тления, пропитавшего весь Эре-Нергал. Воздух здесь был древним, но не мертвым.

Я обернулся. Отряд стоял полукругом. Крэг, опираясь на секиру в черной слизи. Харгрим, угрюмо поправляющий подсумки. Лира, бледная, с дрожащими руками, но упрямым блеском в глазах. И Молчун — безмолвная тень, ждущая, когда мы наконец сдвинемся.

Измотанные. В чужой крови и собственном поту. Опаленные огнем. Но живые. Пока.

Сзади, со стороны Дворца Слез, снова донесся низкий вздох — громче, ближе. Дрожь усилилась. Город пробуждался.

— Идем, — бросил я коротко.

Я взялся за первую скобу, изъеденную ржавчиной, перекинул ногу через край.

Спуск начался.

Есть негласное правило: спускаться всегда тяжелее, чем подниматься. Когда лезешь к небу, ты видишь цель перед собой. Когда уходишь под землю, ты просто отдаешься на волю судьбе и молишься, чтобы архитектор не оказался садистом.

Эль-Карнах был садистом. Я понял это на третьей скобе.

Холодный сапфировый свет сочился откуда-то снизу, скрадывал детали и превращал ржавое железо в обманчиво гладкие тени. Я перенес вес на правую ногу, нащупал левой рукой следующую металлическую дугу, вбитую в шершавый серый камень колодца, и плотно обхватил ее. Пальцы скользнули вниз.

Тихий, почти неслышный в гулком эхе шахты треск.

Острая, как бритва, боль полоснула по ладони. Я стиснул зубы, подавив шипение, и замер, повиснув на одной руке. Осторожно поднес левую кисть к глазам. Дубленая бычья кожа воровской перчатки — та, что выдерживала удары скользящих клинков, — была распорота поперек. Из-под разошедшегося шва набухала темная в синем свете капля крови.

Я скосил глаза на скобу. Кто-то выковал на ней крошечные зазубрины, направленные вверх. Как рыбья чешуя, только из стали. Вверх по такой лезть можно спокойно — ладонь скользит по гладкой стороне. А вниз железо вгрызается в плоть.

— Дьявольский ублюдок, — беззвучно прошептал я, обращаясь к праху давно истлевшего зодчего.

Защита от расхитителей гробниц? Простая и до омерзения эффективная. Вор с изрезанными в лоскуты ладонями вряд ли сможет вскрыть сложный механизм или удержать оружие — он истечет кровью еще на этапе спуска.

— Скобы с сюрпризом, — бросил я вверх, туда, где в черном проеме топтался отряд. Воздух здесь хорошо разносил звук. — На обратной стороне крючья.

Сверху донеслось недовольное пыхтение Харгрима и лязг металла — отряд начал спуск. Я двинулся дальше, теперь прощупывая каждую скобу сквозь уцелевшую кожу, прежде чем перенести на нее вес. Спускаться стало неудобно, мышцы предплечий заныли уже через два десятка скоб — но это лучше, чем оставить мясо на древнем железе.

Колодец казался бесконечным. Свет не становился ярче — просто висел в воздухе ровным сапфировым туманом без видимого источника. Сверху доносился шелест синей мантии Лиры, тяжелое сопение Крэга, скрип подковок Харгрима. Молчун, как обычно, спускался беззвучно, будто капля масла, сползающая по стене.

Мы прошли примерно половину пути — я насчитал около семидесяти скоб, — когда сверху раздался звук.

Хрясь.

Резкий хруст лопающегося перекаленного металла. В бездонной кишке такой звук означает только одно: кто-то сейчас умрет. Сверху скрежетнула броня о камень, и порыв вытесняемого воздуха ударил мне в макушку. Крэг сорвался со стены — ржавчина и время проиграли битву сотням фунтов живого веса в листовой стали.