Решение пришло как озарение. Простое и ясное — Артерии Утилизации. Мы вошли в город через древние стоки. Маршрут разведан: длинная труба, выходящая за внешние стены прямо к Пепельным Равнинам. Никаких Судей, никаких патрулей. Только одинокий упырь, которого я уже упокоил, да кости и ржавые железяки. Если довести их до выхода из города, дальше выберутся сами. Нужен только проводник.

Я принялся мысленно перебирать отряд, как связку отмычек перед сложным замком.

Крэг? Я едва не усмехнулся. Исключено. Наш флегматичный бугай заблудится в трёх трубах, упрётся в глухую стену и будет стоять там с выражением глубокого непонимания, пока не умрёт от старости или не решит прорубить выход секирой.

Молчун? Этот ублюдок не пойдёт в няньки к чужим солдатам. Да и нужен мне здесь. Его таинственные способности — наш главный козырь против Призывателя. Лира? Девчонка наконец-то начала отрабатывать свой хлеб. Ей нужно расшифровывать ониксовые плитки и другие письмена, которые могут встретиться на нашем пути.

Даррен? Я покосился на товарища. Бывший командир спал тревожным сном, привалившись к стене, — бледный, с учащенным дыханием. Он чудом держится на ногах. Отправить его — значит отправить на смерть не только его, но и всех гвардейцев.

Оставался один вариант.

Я оторвался от подоконника и пересёк зал. Бран сидел в тени, скрестив ноги, и безразлично водил точильным камнем по зазубренному лезвию обломанного меча. Горец всегда точил оружие, когда не знал, чем ещё занять руки. Это был его способ успокоиться.

Я присел перед ним на корточки. Запах воспаленной раны на его левом предплечье вблизи ощущался резче, но Бран не обращал на него внимания.

— Нужно вывести этих людей, — сказал я без предисловий, кивнув в сторону гвардейцев.

Рука горца замерла. Он поднял светлые, чуть прищуренные глаза.

— Вывести? Куда?

— Наружу. Через Артерии Утилизации, теми же стоками, что мы вошли, — я говорил быстро, деловито. — Доведёшь их до переулка, спустите верёвку, покажешь трубу. Выведешь за Внешнюю Стену, к Пепельным Равнинам, и сразу назад. Несколько часов хода туда и обратно. Пока мы будем готовиться к спуску во Внутреннее Кольцо — как раз обернёшься. Если не успеешь — подождёшь нас здесь.

Бран слушал, не перебивая. Его лицо, обычно открытое и немного насмешливое, было сосредоточенным. Он посмотрел на гвардейцев — на Гарриса, на сломанную руку бойца, на контуженного парня, который всё так же часто моргал. Взгляд задержался на теле мёртвого солдата под плащом.

Потом горец медленно положил точильный камень в карман и воткнул обломок меча в пыльный пол.

— Знаешь, вор, — проворчал Бран, почёсывая рыжую бороду. — Я думал, ты их тут бросишь. Или прирежешь во сне, чтоб не шумели. Среди вашей братии вроде так дела ведут.

Он хмыкнул, не дожидаясь ответа.

— Свожу. Чего не сводить. По крайней мере, в вашей вонючей трубе думать не надо — ползёшь себе и ползёшь. Всяко проще, чем здесь среди каменных уродцев и загадок, от которых мозги узлом вяжутся. — Бран поморщился, вспоминая прелести канализационного маршрута. — Жаль, воняет там так, будто великан с похмелья нагадил. Придётся потом неделю элем отпаиваться, чтоб этот дух из ноздрей вымыть.

Он поднялся. Движение было тяжёлым — рана давала о себе знать, — но в его осанке не было и следа той сломленности, что я видел у Даррена. Бран был сделан из другого, более грубого, но куда более прочного железа.

Прощание вышло намеренно приземлённым. Без пафосных речей, клятв о скорой встрече и объятий. Мы все понимали: в этом городе любой уход за угол может стать последним. Театральность здесь неуместна.

Бран подошёл к припасам. Молча отделил своё: два куска вяленого мяса в промасленной бумаге и наполовину пустую флягу. Рассовал по карманам.

Харгрим, всё это время недовольно сопевший над подсумками, вдруг поднялся. Гном подошёл к северянину, порылся за пазухой и выудил небольшой стеклянный цилиндр, внутри которого тускло мерцал зеленоватый мох.

— Держи, дикарь, — проскрипел подрывник, сунув фонарь прямо в широкую ладонь Брана. — Не потеряй. И не расколоти своими клешнями. Это последний запасной. В трубе без света башку расшибёшь, а я потом слушать твоё нытьё не собираюсь.

Бран посмотрел на фонарь, потом на гнома. Губы горца дрогнули.

— Спасибо, рудокоп. Постараюсь не сожрать его по дороге.

Крэг, наблюдавший за сборами, медленно поднялся. Подошёл, доспехи глухо звякнули. Посмотрел на Брана с выражением искреннего, почти детского недоумения.

— Маленький рыжий человек уходит? — густым басом спросил бугай.

— Ухожу, Крэг, — кивнул Бран, закрепляя меч на поясе. — Поведу вот этих помятых ребят на свежий воздух. А то они тут совсем скисли.

Крэг перевёл мутный взгляд на гвардейцев Валериана, оглядел их изломанную броню и усталые лица. Потом снова посмотрел на горца.

— Маленький рыжий человек добрый, — изрёк Крэг с той невозмутимой уверенностью, с какой констатируют смену времён года. Он почесал бритый затылок. — Мертвяки не любят добрых. Они их едят первыми. Ты бей их по голове. Если не бьётся — бей по коленям. Мертвяк без коленей не бегает.

Сказано было совершенно серьёзно, без тени иронии. Простая инструкция по выживанию. Но в этой угловатой, нелепой фразе прозвучало что-то такое, от чего у меня на мгновение сдавило горло. Это было прощание. Прощание, которое Крэг вряд ли сам осознавал, но которое было честнее всякого высокопарного прощания.

Бран хмыкнул и хлопнул гиганта здоровой рукой по закованному в сталь плечу.

— Обязательно, Крэг. По коленям. Запомню.

Гаррис и его люди уже стояли у окна. Капитан коротко, без слов кивнул мне — долг признан. Я ответил таким же кивком.

Я остался у пролома балкона, пока они один за другим спускались по верёвке. Бран уходил последним. Я смотрел вниз, как его широкая спина скрывается в сером тумане.

Внутри не было ни тревоги, ни сожаления. Я не думал о том, дойдёт ли Бран. Я думал о нашем маршруте. О том, сколько времени займёт путь во Внутреннее Кольцо. О слепом пятне Эль-Карнаха. О том, как обойти Призывателя. Стоит позволить себе думать о маловажных вещах — потеряешь концентрацию. А в Эре-Нергале это смерть.

Бран уже был на земле. Его смутный силуэт виднелся сквозь пелену мглы. Горец не стал кричать. Просто поднял здоровую руку и махнул ею — не мне, а просто вверх, в это гнойное небо, ни с кем конкретно не прощаясь. Развернулся, тяжело ступая, и растворился в тумане, уводя за собой остатки гвардии Валериана.

Я отвернулся от окна.

Башня Бальзамировщиков снова казалась огромной и пустой. Воздух стал чище — исчез запах чужого страха. Чужой крови.

Я обвёл взглядом тех, кто остался.

Молчун — безымянная тень, застывшая у стены.

Крэг — снова сидит на полу, погрузившись в своё флегматичное спокойствие.

Харгрим — ворчит себе под нос, переупаковывает подсумки с таким видом, будто за время проводов кто-то мог стащить у него щепотку пороха.

Даррен — бывший командир стоял на ногах. Бледный как смерть, покачивающийся, придерживая рукой тугую повязку. Но стоял. Упрямство порой держит человека лучше, чем здоровые мышцы.

И Лира.

Волшебница сидела за каменным столом. В руках — оба куска чёрного оникса: большая плитка, добытая в Архиве, и тот неровный обломок, что притащил Даррен. Она свела их вместе на столешнице.

Подняла на меня глаза. В них больше не было слёз или паники — только усталая сосредоточенность человека, который наконец видит всю картину целиком.

Я подошёл к столу. Оперся обеими руками о холодный гранит, нависая над древними рунами, и посмотрел на девчонку.

— Читай.

Я лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в непроглядный мрак свода, затянутый тысячелетней паутиной. Камень подо мной был убийственно холодным. Поняв, что уснуть всё равно не выйдет, я решил перекусить. Воровское правило: пустой желудок — дрожащие руки. Я не стал садиться. Запустил левую руку в поясной кошель и нащупал вяленое мясо. Достал, покрутил в пальцах в скудном полумраке. Жёсткое, как солдатская подпруга, цвета задубевшей на солнце крови. Откусил кусок, пустив в ход коренные зубы — жевать пришлось с таким остервенением, что заныли челюсти. Вкуса почти не было: соль, разъедающая язык, и привкус дорожной пыли. Шершавый ком царапнул горло на пути к желудку. Я отцепил флягу и сделал два коротких, быстрых глотка. Последние капли во фляге ценились дороже, чем кровь девственниц в культах Юга.