Воронка над Дворцом Слез за ночь изменилась. Если вчера это был беснующийся, плюющийся фиолетовыми разрядами водоворот туч, то теперь он уплотнился. Края этой небесной язвы потемнели, налились тяжелым, свинцово-багровым цветом. Она больше не пульсировала дикой энергией. Она нависала над мертвым городом плотной, глухой массой, похожей на огромный, созревший синяк на третий день после хорошей драки кастетами. Кровь свернулась под кожей мироздания, и теперь этот гнойник просто ждал часа, чтобы лопнуть. Тот-Кто-Во-Тьме заканчивал пить чужую боль. Я отложил этот факт в ту часть головы, где у меня хранились вещи, требующие немедленных действий, и отошел от окна.

Сейчас я сидел на самом краю длинного каменного стола, вытянув гудящие ноги, и водил бруском по лезвию своего кинжала.

Вжик. Вжик. Вжик.

Звук был тихим. Кинжал в заточке не нуждался — я и так мог бы побрить им младенца, не оставив царапины. Но в нашем ремесле руки должны быть чем-то заняты, когда голова работает на износ. Механическое движение помогает отсечь лишнее. А голова работала. Я прокручивал в памяти вчерашнюю переглядку между Харгримом и Лирой. Короткую. Ювелирно смазанную. Одно неуловимое опускание подбородка, один взмах ресниц. Девяносто девять человек из сотни пропустили бы это мимо ушей и глаз, списав на случайное движение мышц. Но я был тем самым сотым. В Кожевенном ряду я зарабатывал на свой хлеб с маслом именно тем, что замечал вещи, которые люди изо всех сил пытались спрятать. Фальшивый кашель стоящего на стреме подельника, слишком крепко сжатые губы скупщика краденого, чуть смещенный угол ковра над тайником. Я не злился на то, что у них появились секреты. Секреты есть у всех. Вопрос заключался в другом — почему они промолчали? В этой вонючей башне мы все сидели в одной тонущей лодке. Гном слишком прагматичен, чтобы скрывать что-то ценное из пустой вредности. Девчонка слишком напугана, чтобы играть в самостоятельные игры. Значит, то, что они прочитали, касалось либо чего-то настолько опасного, что они не решились озвучить это при мне, либо… либо это ломало наш текущий план. А неконтролируемые переменные в моем уравнении выживания я ненавидел больше всего на свете.

Слева раздалось надсадное, полное искренней человеческой муки сопение.

Я чуть скосил глаза, не прекращая водить бруском по стали. Крэг проснулся с полчаса назад и теперь был занят делом первостепенной важности. Здоровяк пытался починить ремень на своей кирасе, который лопнул еще вчера, когда этот живой таран продирался сквозь тесный проход в Артериях Утилизации. Смотреть на его старания было почти больно. В одной своей огромной, покрытой грубыми мозолями ладони-лопате гигант держал кусок жесткой кожи. В другой — иглу. Откуда он ее взял, оставалось только гадать. Вероятнее всего, нашел в пыли среди старых инструментов бальзамировщиков, что само по себе наводило на неприятные мысли о том, чьи именно губы или веки этой иглой зашивали в последний раз. Она была длинной, кривой и покрытой ржавчиной. Проблема заключалась в том, что пальцы Крэга были толщиной с хорошую сардельку. Он держал эту несчастную иглу на вытянутой руке, зажав ее самыми кончиками ногтей, и смотрел на ушко с таким глубоким, хмурым подозрением, словно это был ядовитый скорпион, готовый ужалить. Бугай высунул кончик языка от усердия. Прищурил один мутный глаз. Задержал дыхание, грудная клетка застыла. Его рука-бревно начала медленно, мелко подрагивая от неестественного напряжения, сближать толстую суровую нить с крошечным отверстием.

Миллиметр. Еще миллиметр.

Крэг тихонько крякнул. Пальцы, не привыкшие к ювелирной работе, дрогнули.

Дзинь.

Ржавая игла выскользнула, срикошетила от пластины его доспеха и улетела куда-то в непроглядный мрак под столами, издав тихий прощальный звук.

Крэг не шелохнулся. Он продолжал держать руки вытянутыми перед собой еще секунды три, переваривая случившееся. Его взгляд медленно проследил направление падения иглы во тьму. Затем он посмотрел на свои пустые пальцы. Потом — на два болтающихся конца порванного ремня. На лице здоровяка не дрогнул ни один мускул. Никакого разочарования. Никакого гнева. Он просто глубоко вздохнул, сгреб оба конца кожи своими клешнями, натянул их с такой силой, что кираса жалобно скрипнула, и завязал их тугим, уродливым мертвым узлом. После чего Крэг удовлетворенно хлопнул себя по бронированному боку ладонью с видом человека, только что нашедшего невероятно элегантное и мудрое решение.

Гномы в Подкаменье часто плюются в кружки, рассказывая, что люди совершенно не умеют работать с металлом и относятся к инструменту как варвары. Глядя на Крэга, я был склонен признать правоту бородатых ублюдков на все сто процентов.

Я провел большим пальцем по кромке кинжала. Достаточно. Пора вскрывать этот нарыв. Я плавно, без единого рывка, соскользнул со столешницы. Мои сапоги бесшумно коснулись гранита. Левая рука легла на пояс, пальцы скользнули в скрытый карман под курткой и нащупали холодные грани осколка ониксовой плитки.

Харгрим и Лира сидели на полу в нескольких шагах друг от друга. Волшебница перешнуровывала свои легкие сапожки, а гном пересыпал какой-то серый порошок из одного мешочка в другой, орудуя крошечной мерной ложечкой. Даррен спал у стены, а Молчуна я не брал в расчет — он слился с тенью у двери, превратившись в неодушевленный предмет.

Я подошел к ним. Не сказал ни единого слова. Просто разжал пальцы.

Обломок древней плитки — тот, который вчера притащил Даррен, — с сухим стуком упал на расстеленную парусину Харгрима, точно между ним и Лирой.

Я не стал нависать над ними. Не стал принимать угрожающих поз. Я просто медленно вернулся к своему столу, уселся обратно на край, закинул ногу на ногу и снова поднес брусок к лезвию кинжала.

Вжик. Вжик.

Никаких предисловий. Мой жест был красноречивее любых обвинений.

Я смотрел на них поверх лезвия, не прекращая своего монотонного занятия. Лира замерла. Шнурок выпал из ее разжавшихся пальцев. Она уставилась на обломок черного камня так, словно он только что заговорил с ней на языке Бездны. Ее лицо, и без того бледное, приобрело цвет скисшего молока. Она медленно перевела огромные испуганные глаза на гнома.

Харгрим застыл с поднятой мерной ложечкой. Серая пыльца тонкой струйкой сыпалась мимо кожаного кошеля прямо на его штаны, но подрывник этого не замечал. Его кустистые брови поползли вверх, к самому краю шлема. Он открыл рот.

Я ждал.

Вжик.

Далекий, приглушенный толщей стен вой какого-то одинокого гуля прорезал тишину. Ветер со свистом втянулся в оконный пролом. Харгрим закрыл рот. Его желтые зубы клацнули.

Я продолжал точить кинжал. Мой взгляд был абсолютно спокоен, холоден и неподвижен. Это была игра в гляделки на выживание. Я знал гномов. Мастера из Подкаменья славились своей упертостью, но они также славились тем, что не умели держать язык за зубами, когда ситуация выходила из-под контроля. Для Харгрима, который привык орать, ругаться и комментировать каждый вздох окружающих, молчать дольше тридцати секунд было настоящей физической пыткой. Я видел, как напряглись мышцы на его шее. Как задергался правый ус. Он снова открыл рот. Вдохнул. И снова закрыл. Это был поистине героический подвиг, достойный баллад, но природа брала свое. Давление тишины, звон стали о камень и мой немигающий взгляд доконали его.

Первым сломался именно он. Но сломался не так, как это обычно делают пойманные с поличным люди. Харгрим не стал лепетать оправдания, не попытался перевести тему или соврать. Он выбрал тактику глухой обороны, ловко маскируя свою капитуляцию.

Гном аккуратно положил ложечку, отряхнул штаны от пороха и хрипло, недовольно буркнул:

— Там кое-что написано.

Я не остановил движения руки. Скрежет бруска продолжил отмерять секунды. Я даже бровью не повел, позволяя этой скупой фразе повиснуть в пустоте.

Тишина стала еще более неуютной. Лира нервно сглотнула. Она поняла, что гном сдал назад, и попыталась прикрыть их совместный тыл, вклинившись в разговор своим дрожащим голоском: