В лицo удapил хoлoдный, пpoпитaнный пeплoм вeтep. Тумaн здecь был гуcтым, кaк мoлoкo. Oн клубилcя, зaкpучивaлcя в вopoнки, cкpывaя oчepтaния здaний, нo дaжe cквoзь эту cepую пeлeну я видeл их. Мaccивныe, пoлуpaзpушeнныe кoлoнны. Cтeны зиккуpaтoв, ухoдящиe в нeвидимoe нeбo. Излoмaнныe линии мoщeных улиц.

Мы были внутpи. Мы в caмoм cepдцe Эpe-Нepгaлa. И тeпepь кaждый нaш вздoх мoг cтaть пocлeдним.

Я oпуcтилcя oбpaтнo в cтoк, пocмoтpeл нa измучeнныe, нaпpяжeнныe лицa cвoих тoвapищeй и, кpивo уcмeхнувшиcь, тихo пpoизнec:

— Дoбpo пoжaлoвaть в aд. Пocтapaйтecь нe шумeть. Мecтныe житeли мoгут быть нe в духe.

Я подтянулся на руках, чувствуя, как ржавые, истончившиеся края решетки впиваются в плотную кожу перчаток. Одним плавным, отработанным движением я перекинул тело через край каменного колодца. Мои сапоги мягко коснулись мощеной земли, не издав ни единого звука. Я тут же припал на одно колено, сливаясь с ближайшей тенью, и замер, превратившись в недвижную статую. Моя рука уже сжимала рукоять обнаженного кинжала. Туман, густой и серый, как грязная овечья шерсть, клубился над самой землей, скрывая мои сапоги до щиколоток.

Я ждал. Ждал крика, звона оружия, свиста стрелы или рычания. Но ответом мне была лишь тяжелая, давящая тишина мертвого города.

Убедившись, что в непосредственной близости нет никого, кто мог бы откусить мне лицо, я медленно поднял голову и впервые по-настоящему осмотрелся.

Мы вылезли в глухой, слепой переулок на самом нижнем ярусе Эре-Нергала. Архитектура Жемчужных Королей, которую я до этого видел лишь в виде размытых контуров за стеной, теперь нависала надо мной во всем своем древнем величии. Это совсем не походило ни на Столицу с ее острыми шпилями и узкими мостами, ни на приземистые, практичные крепости гномов, в которых мне довелось побывать. Здания вокруг были массивными, тяжеловесными, сложенными из колоссальных блоков обожженной глины и темного, пористого базальта. Они сужались кверху, образуя ступенчатые террасы. Крыш в привычном понимании здесь не существовало — только плоские площадки, на которых когда-то, возможно, цвели висячие сады, а теперь громоздились лишь окаменевшие остовы мертвых деревьев, чьи ветви тянулись к кровоточащему небу скрюченными пальцами. Стены домов украшали барельефы. Глубокая, вырубленная с ювелирной точностью клинопись змеилась по каждому камню, перемежаясь с изображениями профилей суровых, бородатых мужчин и существ с телами быков и крыльями стервятников. Но время и проклятие исказили эту резьбу: лица статуй казались оплывшими, а клинописные знаки в тусклом свете напоминали копошащихся скарабеев.

Пространство было спланировано так, чтобы подавлять. Улицы и переулки были слишком узкими для таких исполинских строений. Дома нависали над нами, их террасы выдавались вперед, почти смыкаясь высоко над головой и оставляя лишь узкую, зазубренную полоску беснующегося, багрово-черного неба. Я чувствовал себя клопом, застрявшим между каменными жерновами, которые в любой момент могут прийти в движение.

Внезапно улица содрогнулась от далекого гула. Он зародился где-то очень далеко, за лабиринтом ступенчатых домов. Затем гул взвился вверх, перерастая в протяжный, многоголосый вой. В нем не было ничего человеческого или звериного. Он походил на стон чистой агонии, смешанной со слепой яростью — вопль сотен, а может и тысяч глоток, в которых давно сгнили голосовые связки. Вой прокатился над крышами, отразился от базальтовых стен и осел в узком переулке, слегка взволновав пыль под моими ногами.

Видимо, это и был Сон Дракона. Тот-Кто-Во-Тьме корчился на своем троне, а его свора, лишившись поводка, сходила с ума от тысячелетнего голода.

Сзади, из сточной трубы, донесся скрежет металла и натужное пыхтение. В проеме показались широкие плечи Крэга. Бугай выбрался из ямы с грацией выброшенного на берег кита, лязгнув исстрадавшейся кирасой о камень. Он тяжело выпрямился, его мутные глаза заморгали, пытаясь привыкнуть к серому полумраку. Я тут же оказался рядом, вцепившись пальцами в ремни его доспеха, и силой притянул вниз, заставляя гиганта пригнуться. Крэг послушно опустился в тень, мотнув лысой головой.

За ним, неловко перебирая ногами, выскользнула Лира. Волшебница была белее мела. Услышав далекий вой, она вжала голову в плечи так сильно, что казалось, будто она пытается спрятаться внутри собственного тела. Даррен появился следом. Его глаза безостановочно шарили вокруг, выискивая угрозу, которую он не мог остановить. Наконец, из трубы раздалось витиеватое кряхтение. Показалась каска, а затем и перепачканное грязью лицо Харгрима. Гном вылез наполовину, уперся короткими руками в края проема и, шумно отплевываясь от кислотной пыли, набрал в грудь побольше воздуха.

— Клянусь раскаленной кочергой в заднице Первого Кузнеца! — его скрипучий, раздраженный голос в мертвой тишине переулка прозвучал как удар в колокол. — Я бы скорее прополз через кишки тролля, чем…

Он не договорил.

Мой сапог врезался ему точно между лопаток. Удар был не серьезным, но достаточно сильным, чтобы выбить из легких подрывника остатки воздуха и заставить его мешком вывалиться из трубы прямо в пыль. Харгрим рухнул лицом в серый пепел, издав лишь сдавленное «уф».

Гном мгновенно вскочил на колени, его лицо налилось кровью. Он потянулся было к боевому молоту, висящему на спине, собираясь обрушить на мою голову все проклятия Подкаменья, но замер.

Я стоял над ним. Мой короткий меч с затемненным лезвием уже покинул ножны и его острие упиралось точно в толстую кожаную куртку гнома, прямо там, где билось его сердце. Мой взгляд был холоднее льда на вершинах Змеиного хребта. Я чуть склонил голову набок и медленно, очень выразительно приложил указательный палец свободной руки к своим губам.

Харгрим сглотнул. Злость в его глазах еще полыхала, но инстинкт самосохранения, выработанный годами работы со взрывчаткой, взял верх. Он понял.

Я убрал палец от губ и жестко ткнул им в сторону улицы, откуда донесся вой, затем провел большим пальцем по своему горлу и, наконец, указал на каждого члена отряда по очереди. Мой безмолвный приказ был предельно ясен: Одно слово, один звук — и нас всех вырежут. А если кто-то из вас рискнет заговорить, я лично перережу ему глотку раньше, чем это сделает нежить.

Из трубы бесшумной тенью выскользнул Молчун. Он даже не посмотрел в нашу сторону. Наш надзиратель тут же слился с ближайшей стеной, словно растворившись в тумане, и лишь тусклый блеск равнодушных глаз выдавал его присутствие. Бран, выбравшийся последним, тяжело дышал, держась за перевязанную руку, но, увидев мой взгляд, лишь коротко и мрачно кивнул, соглашаясь с правилами игры.

Опустив меч, я отступил на полшага. Опасность бунта миновала, теперь нужно было понять, в какой части преисподней мы находимся. Я засунул руку за пазуху и извлек свернутый пергамент. Мои пальцы скользнули по сложной паутине чернильных линий. Так, трубы утилизации. Их было несколько десятков по всему периметру. Мы вышли где-то в южном секторе первого кольца. Если карта, скопированная мной в архиве старика Сайласа, не врала, первый ярус был жилым кварталом для жрецов низшего ранга и обслуживающего персонала зиккуратов. Лабиринт узких улиц, тупиков и дворов-колодцев. Идеальное место для засады.

Мне нужны были ориентиры.

Я скользнул взглядом поверх голов своих спутников. Слева от нашего переулка возвышалась наполовину разрушенная стена очередного террасного дома. Справа, чуть поодаль, угадывалась широкая площадь, мощенная плитами, но соваться туда — чистое самоубийство. Ну а прямо по курсу, над изломанными линиями плоских крыш, вырисовывался силуэт, который привлек мое внимание. Это была башня. Но в отличие от массивных, прямоугольных зиккуратов, она имела округлую форму и казалась… живой. Словно ее не строили, а выращивали из черной глины и костей. Ее верхние этажи были снесены то ли от времени, то ли от какого-то древнего катаклизма, превратив строение в подобие исполинского, гнилого птичьего гнезда или расколотого зуба, торчащего из десны города.