— Спасибо, Вассилис, — выдавила я. — Я всё поняла.

Я встала, собираясь уходить; Такуди тоже поднялся:

— Этна… пожалуйста, не уходи. Это были факты. Ты обещала ещё выслушать насчёт чувств.

— Твоих чувств к шпионке? — с горькой иронией воскликнула я, садясь обратно.

— Именно.

— Как трогательно. Хорошо, послушаем! И какие же такие твои чувства эта грязная шпионка затронула?

— Она, вот эта… не шпионка, — напомнил Такуди терпеливо, указав на меня. — Я собирался поговорить о другой… женщине. Которую, как мне казалось, успел глубоко полюбить. Ну или, во всяком случае, — сильно увлечься. Это было пять лет назад.

Мне вдруг очень захотелось обратно в «Твин Тауэрс», в свою уютную одиночную камеру. Никого не видеть и не слышать.

— Помнишь, ты говорила, что, когда влюблён, хочешь узнать мир другого человека? Я ещё обозвал тебя больной. Вот всё это… было у меня с ней. Первый раз в моей жизни. И это открытие меня окрылило… правда, ненадолго.

— Она оказалась подослана Хрисонопуло? — догадалась я.

— Нет. Но кем-то вроде него. И я попался на крючок… пустил её в свою жизнь. Роль она играла безупречно. И я никогда бы не заподозрил, если бы однажды не вернулся из командировки раньше — как вышло с тобой, когда я застал тебя в моей лаборатории, помнишь. А её я застал... как в шпионском детективе. С нужными бумагами и схемами. В своём кабинете. Который с тех пор под отдельной сигнализацией. Вот так. Скандал раздуть не успели, о той истории почти никто из моих коллег не знает.

Мы помолчали.

— Ты сильно её любил? — не сдержалась я.

— По неопытности казалось, что да. Но потом кое-кто другой пробудил совершенно удивительные чувства… рядом с которыми всё померкло. К тому же, я был поражён, что ты оказалась девственницей. Пожертвовала невинностью ради своих целей — надо же, какая принципиальная, верит в свои ложные идеалы, либо ради папочки старается, вон как Хрисонопуло её натаскал; но даже такой тупица, как я, быстро понял, что…

Такуди замешкался; беспомощно взял в руки переводчик, заговорил в него по-гречески, чтобы трансформировать речь в русский текст. Когда он закончил, то протянул мне экраном вверх; но не успела я прочитать — как он тотчас всё стёр:

— Нет. Я хочу подбирать слова. Хочу надеяться, что у меня ещё будет возможность говорить с тобой о чувствах. Я хотел бы этому научиться. Самому интересно, как работают мои мозги вне лаборатории. Болван… После смерти мамы я почти не разговаривал по-русски, знаешь. Просто не с кем было. Но с ней мы общались только на русском, всегда. А они с отцом между собой — то так, то эдак; я же с отцом — только по-гречески. Родители, кстати, познакомились, когда папа приезжал на стажировку в МГУ. Мама была с филфака — кафедра греческой филологии; её попросили показать город гостям из Фессалоников... Отец рассказывал, что сразу влюбился в очаровательного гида. Помню, он лишь один раз обратился ко мне на русском. Схватил моё лицо в ладони и сказал так, как обычно говорил маме: «Я люблю тебя просто уж-жасно!»

Такуди задумался.

— Я всегда гадал: смогу ли ощутить что-то подобное к кому-нибудь. Ну, чтобы мне вот так захотелось сказать, как папа нам.

— У тебя это было с ней? — против воли ляпнула я и прокляла себя за прозвучавшую в голосе ревность.

— Было нечто подобное. Но оно не было и не могло быть полноценным… потому что она — не ты. Я уже в нашу первую ночь понял, что все эти твои «Васьки» — на самом деле признание в любви. Всё больше стал верить в то, что, на кого бы ты ни работала, ты начинаешь искренне влюбляться в меня. Надеялся, ты сделаешь правильный выбор, откажешься от "преступных намерений". В какой-то момент поверил в это, как иные верят в Господа Бога. Особенно поверил в тебя, когда ты принесла мне ноутбук и флешку, и, как сообщил тот, кто за тобой следил, никому ничего не передала, хотя разработки у тебя в руках побывали. Поэтому тоже решил признаться. Вернее, не то чтобы сознательно решил. Не удержался. Потерял, так сказать, вербальную девственность. Чтобы мы были на равных. Я — у тебя невинность отобрал, а ты меня моей лишила.

— Хочешь сказать, никому раньше не признавался в любви? Ей сказать этих слов — не успел?

Такуди покачал головой.

— Не успел — и смертельно этому рад. Что в первый раз у меня это произошло с тобой. Ты ведь, одарённый лингвист, без всякого сомнения, догадалась, что стояло за моим «сэ агапó» и последующим чертыханием?

Мы помолчали.

— Понимаешь, Этна: я думал, Хрисонопуло подослал шпионку — собственную дочь, в которой воспитал все свои ценности. Куда более опытную, чем была та, предыдущая, которую я сразу передал под суд — но которую забыть так сразу не получилось. Эта боль терзала меня непозволительно долго. А когда боль ушла — на смену ей явились недоверие и крайняя озлобленность. Я думал о тебе: ишь какая, искусная актриса. Всё время старался вывести тебя на чистую воду. И ненавидел тебя тем сильнее, чем больше увлекался тобой. Впал в отчаяние.

— Тебе даже в голову не приходило, что я искренна?

— Прости, Этна. Я думал: раз не уходит, как бы я над ней ни издевался, — значит, тем более шпионка. Выжидает момент… ты настойчиво лезешь в мою лабораторию, интересуешься моими кабинетами и разработками… и тут данные спутника пропадают… всё совпадает.

— Я просилась к тебе в лабу столь настойчиво потому лишь, что интересовалась твоей жизнью во всех подробностях, хотела знать о любимом всё до мельчайших деталей!

— Я понял, родная. Я идиот, каких свет не видывал. Андрэса этого… Афанасьева я не подозревал, пока до меня не достучались отец и дочь Костелаки с той визиткой. Потом я прослушал запись… ну и понял, что историей с шестым спутником они с Хрисонопуло и друзьями попытались направить все мои силы на ту тяжбу — отвлечь меня от их главной цели.

— Тебя называют одним из величайших умов на планете, Вассилис, — позволила я себе ремарку. — Какой же тогда слабейший ум?

Такуди засмеялся.

— Справедливо.

— На каком языке ты думаешь? — ни с того ни с сего спросила я. Такуди с готовностью отозвался:

— О детстве и ранней юности — на греческом, потому что все воспоминания той поры у меня на греческом; о НАСА — по понятным причинам только на английском, на другом языке я там не работаю; а вот о тебе — всегда на русском. Но в последнее время стал думать вперемешку с греческим… мечтать о том, как мы поедем в Грецию вместе. В мечтах я часто путешествовал по родине; но за эти месяцы в мыслях я отправлялся туда только с тобой. Меня жутко искушает идея заняться сексом по любви на родине, где я был так счастлив в детстве. Ещё мечтал съездить с тобой на Гавайи: я был там только пару раз на конференциях, не отдохнул нормально, не посмотрел. А с Грецией... я знаю, что мама хотела бы, чтобы я захоронил её с отцом, поэтому я перевёз её прах туда; за могилой родителей следит папина семья — а я, к стыду своему, появился там один раз за двадцать лет. И едва перенёс посещение кладбища. Я стал бояться поездки на родину так же сильно, как жаждать её. Но когда в моей жизни появилась ты — страх покинул меня, и осталось место только мечтам.

— Её, ну, ту... ты тоже хотел бы свозить показать Грецию?

Такуди снова улыбнулся.

— Нет. Подобные фантазии у меня стали появляться только с тобой, как-то помимо меня. И за это я возненавидел тебя многократно сильнее. Всё думал: не могу тебя раскусить, разочарование ты мне принесёшь, подведёшь ли — или всё-таки выберешь меня, не "служение Хрисонопуло"?

— Я всегда выбираю правду, Такуди. И справедливость.

— Этна… я просто не знаю, какими словами просить у тебя прощения… потому что никаких слов, конечно, недостаточно.

Я растерянно произнесла:

— Ты очень плотно сжимаешь зубы во сне. Прямо скрежещешь. Так скрежещут не от глистов…

— Ну спасибо! — засмеялся Такуди. — Вообще-то у нас весь факультет недавно прогнали через медосмотр и анализы. К чему ты это?