Мы садимся за дальний столик.

Пекарня темная, только над стойкой мягкий свет. Витрина пустая. Воздух пахнет корицей, хлебом и усталостью. Андрей напротив. Вино между нами. И больше нет клиентов, сотрудников, проверяющих, юристов, бывшего мужа, дочери за дверью кабинета. Только мы.

Слишком опасно.

— За что пьем? — спрашивает он.

— За то, что сегодня никого не закрыли, не отравили и не зарегистрировали мой хлеб на Веронику.

— Хороший тост.

— У меня планка снизилась.

Пьем.

Вино терпкое, сухое. Сразу греет горло. Я ставлю бокал и смотрю на свои руки. Уставшие, с короткими ногтями, следами муки у кутикулы, тонкой царапиной на пальце. Не руки женщины с обложки. Руки женщины, которая сегодня отбивала проверку, товарный знак, бывшего мужа и собственное желание в кабинете.

— Андрей, — говорю.

— Да.

— Я устала быть правильной.

Он не отвечает сразу.

— Что ты имеешь в виду?

— То, что сказала.

— Марина.

— Нет, послушай. Я не хочу сейчас разговаривать о любви, будущем, разводе, морали, Олеге, нашей молодости и твоих двадцати пяти годах. Я не хочу думать, как это выглядит. Не хочу, чтобы ты смотрел на меня как на женщину, которую надо беречь от каждого собственного желания. Мне сорок пять. Я сама отвечаю за свои желания.

Он медленно ставит бокал.

— Я слушаю.

Сердце бьется сильнее.

Я тоже ставлю бокал. Смотрю ему прямо в глаза.

— Я хочу тебя. Но без обещаний. Без «это что-то значит». Без твоего ожидания, что после этого я сразу стану твоей женщиной. Без благодарности за юриста, кофе, документы и всё остальное. Просто секс.

Слова звучат в пустой пекарне громче, чем должны.

Вот и сказала.

Взрослая женщина. Мать. Пока еще жена. Владелица пекарни. Сказала мужчине, что хочет секса. Не упала. Потолок не рухнул. Мама с небес, надеюсь, не подавилась чаем. Хотя мама бы, скорее всего, сказала: «Наконец-то, только не с Олегом».

Андрей смотрит на меня долго.

Так долго, что я успеваю разозлиться.

— Если сейчас начнешь про то, что я уязвима…

— Не начну.

— Или что ты ждал не для этого…

— Не начну.

— Или что мне надо подумать…

— Марина.

Он встает.

Медленно обходит стол.

Останавливается рядом со мной и садится на край соседнего стула, так близко, что наши колени касаются. Не берет меня за руку. Не тянется. Ждет, пока я не отведу взгляд.

Я не отвожу.

— Для меня это не будет просто секс, — говорит он. — Я не буду тебе врать. Но для тебя пусть будет так, как ты можешь взять сейчас.

Горло сжимает.

— Это нечестно.

— Это честнее, чем притворяться.

— Я не хочу тебя ранить.

— Тогда не используй меня, чтобы отомстить Олегу.

— Я не про Олега.

— Знаю.

Он знает.

Конечно знает.

И от этого внутри становится горячо, страшно, легко. Всё вместе.

— Не здесь, — говорит он.

Я моргаю.

— Что?

— Не в пекарне. Здесь твое место, твоя работа, твоя война. Завтра ты придешь сюда и будешь смотреть на стол, на кухню, на камеры. Я не хочу, чтобы ты потом думала, что смешала свое дело с сегодняшней болью.

Молчу.

Потому что опять прав.

Ненавижу.

Нет. Уже нет.

— Тогда где? — спрашиваю.

Голос тише.

Он смотрит на мои губы.

— У меня.

Пауза.

Я могла бы сказать нет. Могла бы встать, закрыть бутылку, вызвать такси, поехать домой, лечь рядом с документами и гордиться своей выдержкой. Могла бы. Но не хочу.

— Хорошо, — говорю.

Он встает первым.

— Я вызову тебе такси, если передумаешь по дороге.

— Андрей.

— Я серьезно. В любой момент.

— Я тоже.

И я встаю.

В машине мы почти не говорим.

Хорошее «почти» тут не подходит, но другого слова в голову не идет. Молчим мы не пусто. Молчим так, что каждый вдох слишком заметен. Андрей ведет машину, руки на руле, взгляд на дороге. Я сижу рядом и смотрю в окно, где город размазывается огнями, мокрым асфальтом и чужими окнами. Где-то люди ужинают, смотрят телевизор, ругаются из-за мусора, укладывают детей, выбирают, что заказать на выходные. А я еду к мужчине, который любил меня двадцать пять лет, и пытаюсь убедить себя, что это просто секс.

Смешная женщина.

Взрослая, но смешная.

Потому что тело уже давно всё решило. Оно не интересуется юридическим статусом, патентной заявкой, товарным знаком, страховым полисом и тем, как утром смотреть в глаза дочери. Оно помнит его поцелуй в кабинете. Его руку на моей щеке ночью. Его голос, когда он сказал: «Я не буду брать больше, чем ты захочешь дать». И сейчас хочет дать.

Не всё.

Но достаточно.

Дом у Андрея в центре, в тихом дворе, с охраной, высоким холлом и лифтом, который едет слишком быстро для моих мыслей. В зеркальной стене лифта я вижу нас двоих: он в темном пальто, собранный, высокий; я в темно-синем платье, уставшая, с помадой, которую не обновляла с обеда, и с лицом женщины, которая решила перейти черту, но еще спорит с собой по инерции.

Андрей стоит рядом, не касается.

Это хуже, чем если бы коснулся.

Потому что я жду. И злюсь, что жду.

Квартира у него большая, спокойная, без показной роскоши. Темное дерево, мягкий свет, книги, хороший запах кофе и чистоты. Не холостяцкая берлога с кожаными диванами и гордостью за дорогой телевизор. Дом взрослого мужчины, который умеет жить один и не превращать одиночество в беспорядок.

— Воды? — спрашивает он.

— Если ты сейчас предложишь еще и поесть, я уйду.

— Тогда воды.

Он идет на кухню. Я остаюсь в гостиной, снимаю пальто, кладу сумку на кресло и вдруг чувствую неловкость. Не девичью. Другую. Взрослую. Когда ты отлично знаешь, что такое мужчина, постель, желание, но давно не была новой для кого-то. Давно не стояла в чужой квартире и не думала, как снять платье не в спешке перед душем, не перед сном после тяжелого дня, не потому что муж лег рядом и привычно положил руку на бедро.

А потому что тебя хотят.

И ты хочешь.

Андрей возвращается со стаканом воды. Подает мне. Я пью, чтобы занять руки. Он смотрит не нагло, не раздевая глазами, хотя, если честно, я бы уже не возражала. Он смотрит так, будто дает мне последнюю честную возможность уйти.

— Марина.

— Если спросишь еще раз, уверена ли я, я начну ругаться.

— Уверена?

Смотрю на него.

Он даже не улыбается. Провоцирует. Спокойно, гад.

— Да.

Ставлю стакан на стол.

— Я хочу тебя, Андрей. Не как благодарность. Не как месть. Не как доказательство, что я еще кому-то нужна. Я хочу тебя потому, что хочу. Этого достаточно?

Он подходит.

— Для меня — да.

Первый поцелуй в его квартире не похож на тот, что был у меня на кухне. Там он сдерживался, потому что рядом спали дочь и свидетельница, на столе лежали документы, а я сама не знала, куда поставить свое желание. Здесь сдержанность уходит не сразу, но быстрее. Его ладонь ложится мне на затылок, вторая — на талию, и я сама делаю шаг к нему. Не жду. Не разрешаю молча. Иду.

Поцелуй становится глубже. Горячее. Я чувствую его дыхание, грудь под ладонями, напряжение в плечах. Он сильный. Не громкий, не резкий, не хватающий, а именно сильный. От него не хочется отступить. Хочется вцепиться крепче.

Он расстегивает пуговицы моего платья медленно.

Слишком медленно.

— Андрей, — выдыхаю я.

— Что?

— Я не фарфор.

— Знаю.

— Тогда не обращайся со мной так, будто я тресну.

Он замирает.

Потом смотрит мне в глаза.

— Ты не треснешь. Но я могу.

Вот от этой фразы у меня внутри всё сгорает.

Я сама тянусь к его рубашке. Расстегиваю первую пуговицу, вторую, пальцы торопятся, цепляются. Он помогает. Пальто уже где-то на кресле, его пиджак падает на спинку дивана, мое платье скользит по плечам. На секунду я вспоминаю про возраст. Про живот, который не стал девичьим после родов. Про кожу на бедрах. Про грудь, которая знает силу тяжести лучше, чем романтические героини с обложек. Про то, что в сорок пять тело не просит прощения, но иногда ждет оценки.