— Он тогда правда не дал Олегу забрать знак.

— Я видела.

— И еще… он потом написал мне отдельно. Не в той цепочке. Просил все макеты и исходники дублировать вам. Я не сделала. Побоялась Олега. Он тогда позвонил и сказал, что если я буду писать вам напрямую, заказ он заберет.

Я смотрю на нее.

— У тебя есть то письмо?

— Да.

— Почему сразу не показала?

— Потому что боялась, что вы подумаете, будто я себя выгораживаю.

— Катя, сейчас у нас все себя выгораживают. Это уже часть рабочего процесса.

Она слабo улыбается.

— Я завтра покажу.

— Покажешь.

За окном мелькают фонари. Ночная дорога, мокрые стекла, пустые остановки. Я откидываюсь на сиденье и закрываю глаза. Внутри странно. Андрей снова оказался не чистым листом. Старая тайна, старое вмешательство, старая защита. Но в этой защите был мой интерес. И всё равно без моего голоса.

В сорок пять лет самое обидное — понимать сложность. В двадцать можно было бы хлопнуть дверью и решить: предатель. Сейчас видишь: не предатель. Ошибся. Помог. Смолчал. Защитил. Лишил правды. Любил. Всё в одном человеке.

Ненавижу взрослую многослойность. От нее плохо спится.

Дома Ксения просыпается от нашего прихода и сразу садится на диване.

— Что случилось?

— Новый старый документ, — говорю. — Катя, дизайнер. Катя, Ксения, бывшая помощница Вероники. Поздравляю, теперь вы обе в клубе женщин, которые поздно, но принесли нужные файлы.

Ксения сонно кивает.

— Чай?

Вот и всё. Женский штаб действительно сформировался. У нас тут афера, права на знак, поддельные подписи, а первая реакция — чай. Правильно. Цивилизация начинается с чайника и чистого полотенца.

Мы сидим на кухне до двух ночи.

Катя показывает второе письмо. Андрей действительно писал ей отдельно:

«Катерина, любые материалы по логотипу, названию и упаковке дублируйте Марине Викторовне. Проект ее. Олег может заниматься финансами, но визуальное решение и бренд должны быть согласованы с ней».

Катя тогда не ответила. Потом договор оформился правильно — на меня как заказчика по творческой части, на ООО по оплате, с указанием, что использование возможно в рамках пекарни. Не идеально, но лучше, чем могло быть. Андрей в этом есть. Его молчание тоже.

Я сохраняю письмо, отправляю Петру Аркадьевичу с пометкой: «Срочно для патентного блока».

Потом пишу Алисе. Коротко, без ночного драматизма:

«Катя привезла старые письма. Они помогают по знаку. Завтра расскажу».

Ответ приходит сразу:

«Я не сплю. Ты дома?»

«Да. С Катей и Ксенией».

«А Андрей?»

Я смотрю на экран.

«Не дома».

Алиса:

«Понятно. Значит, поссорились снова».

Господи, дочь нужно было отправлять на психолога, юриста или следователя. Она бы везде раздражала людей точностью.

«Спи».

«Ты тоже. И мам?»

«Что?»

«Если он двенадцать лет назад не дал папе оформить знак на себя, это важнее, чем то, что он молчал. Но молчать он тоже не должен был. Я за справедливую злость».

Я улыбаюсь в телефон.

«Спасибо, судья».

«Всегда пожалуйста. Приговор завтра».

Кладу телефон.

Катя и Ксения уже спят. Одна в гостиной, другая на раскладном кресле. Я иду в ванную, умываюсь, смотрю в зеркало. Лицо усталое, взрослая женщина с красными глазами, следом поцелуя, спрятанным под воротом, и пекарней, которую сегодня снова не отдали.

— Ну что, Марина Викторовна, — говорю своему отражению. — Завтра будем жить дальше.

Отражение выглядит так, будто хочет ответить нецензурно. Но воспитание еще держится.

Утром меня будит звонок.

Петр Аркадьевич.

— Марина Викторовна, доброе утро. Письма Кати очень важны. Инга Валерьевна уже смотрит. Но есть новый момент.

Я сажусь на кровати.

— Какой?

— Ночью в Роспатент поступило дополнение к заявке ООО «СоколФуд». Они приложили договор передачи пекарни с вашей поддельной подписью как подтверждение правопреемства.

Я закрываю глаза.

Конечно.

Они не останавливаются.

— Что делаем?

— Уже готовим срочное возражение с указанием на подложность документа. Но нужно ваше очное заявление сегодня. И желательно, чтобы Андрей Сергеевич подтвердил свою переписку с Катей и обстоятельства займа.

Сердце неприятно дергается.

— Сегодня?

— Да. Чем раньше, тем лучше. Вероника пытается закрепить правовую позицию до того, как поддельный договор окончательно развалится.

Я смотрю на окно. Серое утро, тонкий свет, на кухне шумит Ксения, видимо, уже ставит чайник. Жизнь не спрашивает, готова ли я к новому раунду.

— Хорошо, — говорю. — Я приеду.

— И еще, — добавляет юрист. — Олег Сергеевич ночью прислал мне голосовое сообщение. Просил передать вам, что хочет отказаться от своей доли в первой пекарне в вашу пользу в обмен на отказ от части претензий по семейному имуществу.

Я молчу.

Вот это уже не просто новый факт.

Это Олег пытается выйти из горящего дома и оставить мне ключи от кухни.

— Он просит встречу? — спрашиваю.

— Да.

— Передайте, что встреча будет. С вами. С документами. И без фраз про семью.

— Так и скажу.

Отключаюсь.

И сразу приходит сообщение от Андрея.

«Я у Петра Аркадьевича к десяти. Подтвержу письма Кати и заем. Всё открыто. Без остатка».

Я смотрю на слова.

Без остатка.

Хорошо.

Посмотрим, Лавров.

В офис Петра Аркадьевича я приезжаю в темно-зеленом платье.

Не специально для Андрея. И не для Олега. Для себя. После всех этих дней в синем, черном, белом и удобном мне вдруг захотелось цвета. Глубокого, спокойного, живого. Нина Павловна сказала бы, что аферисты любят бледных женщин. Пусть сегодня смотрят на зеленое. У меня даже помада чуть ярче. Не праздничная. Боевая.

Катя и Ксения едут со мной. Обе молчат в такси, но по-разному. Катя мнет ремень рюкзака, переживая старую вину. Ксения смотрит в окно, держа телефон с открытыми файлами по Артему. Две женщины, которых чужая схема когда-то заставила молчать. Сегодня они едут говорить. Это, пожалуй, одно из немногих хороших событий последних суток.

В переговорной уже Андрей.

Он в темно-сером костюме, без галстука, с папкой перед собой. Встает, когда я вхожу. Смотрит на меня, и взгляд задерживается на платье. Недолго. Но я замечаю. И тело тоже замечает, зараза. Даже после ссоры, папок, займа и ночных писем. Женское тело в сорок пять не становится умнее. Просто перестает извиняться за реакции.

— Марина, — говорит он.

— Андрей.

Никаких «доброе утро». Утро еще не доказало, что оно доброе.

Петр Аркадьевич садится во главе стола, Инга Валерьевна подключается по видеосвязи. У нее кружка, строгий взгляд и стопка документов. Вид у женщины такой, будто она уже мысленно придушила всех, кто подает чужие товарные знаки на себя. Очень приятный специалист.

— Начнем с патентного блока, — говорит она. — Письма Катерины подтверждают первичное создание визуального обозначения для проекта Марины Викторовны, а также попытку Олега Сергеевича оформить права на себя, пресеченную Андреем Сергеевичем. Это ценно, потому что показывает: еще на старте обсуждался вопрос правообладателя, и была зафиксирована связь бренда с Мариной Викторовной. Договор передачи, приложенный ООО «СоколФуд», мы оспариваем как подложный. Нужно заявление от Марины Викторовны и пояснения от Андрея Сергеевича.

Пояснения.

От Андрея.

Я сажусь, кладу руки на стол. Пальцы спокойные. Снаружи. Внутри опять всё напряжено.

Андрей открывает папку.

— Я подготовил письменное пояснение. Также готов дать устные показания. Двенадцать лет назад я предоставил Олегу Соколову заем. Цель займа — старт проекта пекарни, который фактически создавался Мариной Соколовой. Я не входил в состав учредителей, не получал долю, не приобретал прав на бренд, оборудование, рецептуры или прибыль. Отдельно подтверждаю переписку с Катериной: я возражал против оформления прав на Олега Соколова без участия Марины, поскольку считал проект ее трудом и ее инициативой.