Он читает.

Лицо становится жестким.

— Теперь у нас есть цепочка, — говорит он. — Архив, сканы, выпуск подписи, договор, рассылка.

— И Артем в логах.

— Да.

Я должна почувствовать облегчение.

Вместо этого чувствую, как по спине проходит холод. Потому что человек, который был у нас под видом курьера, который стоял у моего подъезда, который связан с Вероникой и поддельной подписью, вчера спокойно заходил в наш цифровой архив. А значит, он мог взять не только сканы. Он мог видеть договоры, поставщиков, счета, личные данные сотрудников.

— Завтра утром они придут, — говорю.

— Возможно.

— Не возможно. Придут. С договором. С охраной или юристом. Чтобы создать картинку: Марина сопротивляется передаче, которую сама подписала.

Андрей кивает.

— Тогда встретим их не одни.

— Я вызову Петра Аркадьевича.

— И полицию предупредим заранее. Заявление по факту подделки подписи уже готовят. Если они придут с этим договором, это будет продолжение попытки захвата.

Я смотрю на пустой зал за стеклом кабинета. Моя пекарня в полумраке. Стулья подняты на столы, витрина вымыта, на полке ряд пакетов для хлеба. Сколько раз я закрывала этот зал вечером, думая только о том, сколько завтра поставить теста. Сейчас я планирую встречу с людьми, которые хотят войти сюда как новые хозяева.

— Они не войдут, — говорю.

— Нет.

Слово Андрея ложится рядом с моим. Крепко.

Я поворачиваюсь к нему.

— Но ты утром не сядешь у окна как владелец ситуации.

— Не сяду.

— Не будешь говорить вместо меня.

— Не буду.

— Не будешь смотреть на меня так, будто я сейчас упаду.

Он выдерживает паузу.

— Постараюсь.

— Андрей.

— Ты не упадешь. Но если захочешь опереться, я буду рядом. Это разные вещи.

Воздух в кабинете становится плотнее. Опять. Как всегда рядом с ним, когда мы доходим до края делового разговора и под ним открывается другое. Вчера его руки были на моей коже. Сегодня между нами стол, ноутбук, поддельный договор и моя злость. Но тело не забыло. Оно сидит во мне тихо, уставшее, упрямое, и реагирует на его голос так, будто юридические документы могут подождать.

— Я все еще злюсь, — говорю.

— Знаю.

— И все еще не жалею о той ночи.

Он смотрит на меня темно.

— Знаю.

— Откуда?

— Ты не смотришь на меня как на ошибку.

Вот гад.

Точный, спокойный, невозможный.

Я отвожу взгляд первой. На этот раз не из слабости. Чтобы не сказать лишнего в ночь перед новым боем.

Телефон звонит резко.

Олег.

Я включаю запись.

— Да.

— Марина, — голос у него рваный. — Мне только что пришел этот договор. С твоей подписью.

— Я знаю. Подпись поддельная.

— Вероника сказала, что если я не перестану помогать тебе, завтра она введет «нового операционного управляющего» в пекарню. С договором. И с Артемом.

— Во сколько?

Пауза.

— В восемь утра.

Я смотрю на Андрея.

Он уже пишет кому-то сообщение.

— Олег, — говорю. — Ты приедешь к пекарне в семь тридцать. С паспортом, всеми документами по «СоколФуд», страховке, переписками с Вероникой и готовностью дать пояснения полиции. Без спектакля. Без «нас подставили». Без попытки вернуть меня.

— Марина…

— Да или нет?

Он молчит.

Потом говорит:

— Да.

— И еще. Если ты предупредишь Веронику, я узнаю.

— Я не буду.

— Посмотрим.

Отключаюсь.

В кабинете тихо. Только холодильник за стеной гудит, где-то в трубах щелкает вода, телефон Андрея светится сообщениями.

— Завтра в восемь, — говорит он.

— Значит, открываемся в семь.

— Ты хочешь открыть пекарню?

— Да.

— При таком риске?

Я смотрю на него.

— Если они хотят картинку, где в восемь заходят в пустую пекарню и размахивают договором, они ее не получат. В семь здесь будут сотрудники, клиенты, камеры, юрист, полиция и булочки. Пусть попробуют забрать «имущественный комплекс» у Нины Павловны с эклером.

Андрей медленно улыбается.

Не мягко.

Опасно.

— Вот теперь ты говоришь как хозяйка.

Я встаю.

— Я ею и являюсь.

И в этот момент на телефон приходит новое сообщение с неизвестного номера.

«Готовьте витрину, Марина Викторовна. Завтра у вас смена владельца. И да — договор уже отправлен в банк».

Я не сплю.

Пробую, честно. Приезжаю домой, принимаю душ, проверяю, как спит Ксения на диване, пишу Алисе короткое: «У нас новая атака, но под контролем. Не звони отцу. Утром напишу», ставлю телефон на зарядку и ложусь. Через пять минут понимаю, что сон сегодня уехал в отпуск без согласования.

В голове крутятся не мысли, а задачи. Позвонить Лене. Роме. Маше. Предупредить Петра Аркадьевича. Отозвать подпись. Письмо в банк. Уведомление арендодателю. Камеры. Два запасных аккумулятора. Копия договора с пометкой «оспаривается». Кофе для сотрудников. Булочки для Нины Павловны, потому что эта женщина придет даже на захват бизнеса и еще спросит, почему без скидки.

В четыре сорок я встаю.

Ксения тоже не спит. Сидит на диване с пледом на плечах и ноутбуком на коленях.

— Вы тоже? — спрашиваю.

— Я проверила Артема. У него в прошлой схеме был человек, который представлялся юристом. Фамилия Селиванов. Он приходил с фальшивыми документами в «Мяту», давил на управляющую. Я нашла фото.

Она разворачивает ноутбук.

На экране мужчина лет сорока, гладко выбритый, в сером костюме, с тяжелым взглядом. Не юрист из дорогой фирмы. Скорее человек, который знает несколько юридических слов и умеет стоять в дверях так, чтобы женщина почувствовала себя лишней в собственном помещении.

— Он может быть завтра?

— Да.

— Хорошо. Отправьте Петру Аркадьевичу и Андрею.

Ксения смотрит на меня осторожно.

— Вы с Андреем Сергеевичем поссорились?

Я замираю у кофемашины.

— Это видно всем?

— Нет. Я просто жила рядом с Вероникой. Она всегда смотрела, где между людьми трещина. Я теперь тоже замечаю. Простите.

— Нечего прощать.

Я ставлю чашку, нажимаю кнопку. Машина гудит. Кофе течет темной струей, густой, спасительный. Дивная взрослая жизнь: если раньше утро начиналось с завтрака ребенку, то теперь с проверки, кто в твоей квартире видит трещины в отношениях с мужчиной, с которым у тебя был секс после вина.

— Мы не поссорились, — говорю. — Мы наткнулись на старую правду.

Ксения кивает.

— Это хуже.

— Иногда да.

— Он за вас.

— Я знаю.

Вот это я говорю без злости. И слышу сама. Знаю. При всех папках, займах, молчании, вчерашней ночи и сегодняшнем ударе. Андрей за меня. Не вместо меня, не над мной, не чтобы забрать себе. За меня. Это не отменяет ошибки. Но делает ее другой.

К шести десяти я у пекарни.

Думала, приеду первой.

Ошиблась.

Лена уже стоит у двери с двумя пакетами продуктов. Рома курит у угла, хотя обещал бросить после той истории с повышенным давлением. Маша сидит на ступеньке со штативом, камерой и огромным термосом. Нина Павловна стоит рядом в пальто и держит складной стульчик.

Я останавливаюсь.

— Нина Павловна.

— Что?

— Почему у вас стульчик?

— Вы вчера сказали проверок каждый день не планируется. Я вам не поверила.

— У нас сегодня может быть неприятно.

— Марина, мне семьдесят. Неприятно у меня было в поликлинике, когда терапевт потеряла мою карту и сказала, что я сама виновата, потому что давно живу. Ваши молодые аферисты меня не впечатляют.

Лена хрипло смеется. Рома тушит сигарету. Маша поднимает термос.

— Я кофе принесла. И камеру зарядила.

Я смотрю на них. На своих людей. На утренний холод, темное стекло пекарни, стульчик Нины Павловны, Машин штатив, Ленин пакет, Рому с виноватой сигаретой. И вдруг понимаю: они могли не приходить. Могли ждать зарплату, новую работу, смотреть со стороны. Но они здесь в шесть утра.