Андрей не дает мне уйти в эту яму.

Он смотрит.

Так, что все мысли про возраст отступают не из-за лжи «ты как девочка». Нет. Он не смотрит на девочку. Он смотрит на женщину. На меня. На мою жизнь в этом теле, на следы этой жизни, на грудь, талию, бедра, на дыхание, которое сбивается под его взглядом.

— Красивая, — говорит он.

Одно слово.

Без сладости.

Без утешения.

И я верю.

Он целует меня в шею, ниже, к ключице. Его ладони скользят по спине, расстегивают белье. Я цепляюсь пальцами за его плечи, когда его рот касается груди. Горячо. Слишком. Тело отзывается сразу, сильнее, чем я ожидала, и это заставляет меня зажмуриться. Давно. Давно меня не целовали так, будто в этом есть смысл, а не привычная дорога к финалу.

— Смотри на меня, — говорит он тихо.

Открываю глаза.

Он рядом. Близко. Темный взгляд, сбитое дыхание, сдержанность на последней нитке.

— Если хочешь остановиться — говоришь.

— Не хочу.

— Если станет не так — говоришь.

— Андрей.

— Скажи, что поняла.

Вот тут я вдруг улыбаюсь. Горячая, полуголая, с его руками на талии и собственной выдержкой где-то далеко.

— Поняла, начальник безопасности моего тела.

Он выдыхает коротко, почти смеется, но тут же снова целует. И дальше уже нет места шуткам.

Спальня у него темная, с широким окном и мягким светом у кровати. Простыни прохладные. Его тело горячее. Я сама тяну его к себе, сама раскрываюсь под его руками, сама говорю, как хочу. Сначала тихо, потом смелее. В сорок пять ты уже знаешь, что молчание в постели редко делает лучше. Если мужчина слушает — говори. Андрей слушает. Слишком хорошо.

Он не торопится, но и не делает из осторожности музей. В его ласках есть голод. Долгий, сдержанный, взрослый. От этого сильнее. Он целует мои плечи, живот, бедра, возвращается к губам, когда я сама тяну его за волосы. Я слышу собственный голос и не сразу узнаю. Низкий, хриплый, живой. Не голос женщины, которая весь день говорила с юристами. Другой. Тот, который последние годы спал где-то под слоями брака, усталости и «давай завтра».

Когда он входит в меня, я держусь за него обеими руками.

Не потому что больно.

Потому что много.

Слишком много всего в одном движении: его дыхание у моего виска, тяжесть его тела, мое собственное желание, чувство выбора, странная нежность, которую я не заказывала. Просто секс, Марина. Ты сама сказала. Просто секс.

Конечно.

Только кто бы объяснил это сердцу, которое в самый неподходящий момент решило вести себя как неопытное.

Андрей двигается медленно сначала, давая мне привыкнуть, найти ритм, не потеряться. Я сама подаюсь навстречу, и тогда он перестает сдерживаться так сильно. Не грубо. Но уже без той осторожной дистанции, которая сводила меня с ума. Взрослая страсть не похожа на юношеский пожар. Она глубже. Тяжелее. В ней меньше суеты и больше знания, куда положить руку, когда задержать дыхание, когда сказать имя.

Он говорит мое.

Я его.

И в какой-то момент все исчезает: Олег, Вероника, товарный знак, квартира, дочь, возраст, страх. Остаются только его руки, его рот, его тело, и я — не бывшая жена, не мать, не владелица пекарни, не женщина в процессе развода. Просто я. Живая. Желанная. Выбирающая.

После я лежу, уткнувшись лицом ему в плечо, и слушаю, как у нас обоих постепенно выравнивается дыхание.

Первой мыслью становится не «что я наделала».

Это уже хорошо.

Первой мыслью становится: я не жалею.

Вторая: надо бы не говорить это вслух, а то он услышит слишком много.

Андрей проводит ладонью по моей спине.

— Ты здесь?

— Нет. Ушла регистрировать товарный знак.

Его грудь под моей щекой вздрагивает от тихого смеха.

— Значит, здесь.

Молчим.

Потом я все-таки говорю:

— Это был просто секс.

Андрей не спорит. Не обижается. Не начинает объяснять, что для него нет.

— Хорошо.

Я приподнимаюсь на локте и смотрю на него.

— Ты невыносим.

— Почему?

— Потому что мог бы хоть раз сказать что-нибудь удобное для моей обороны.

— Например?

— Например: да, Марина, просто секс, ничего особенного.

Он смотрит на меня. В темноте его лицо мягче, но глаза всё такие же внимательные.

— Я могу не требовать большего. Но не буду врать, что для меня это ничего особенного.

Господи.

Этот мужчина опаснее всех патентных заявок вместе взятых.

— Андрей.

— Спи.

— Я не останусь до утра.

— Останешься.

— Не командуй.

— Не командую. Ты устала, на улице ночь, дома спят Алиса и Ксения, и если ты сейчас вызовешь такси, я поеду следом до подъезда. Можем сэкономить время.

Я смотрю на него.

— Это снова забота с элементами диктатуры.

— Да.

— Я возмущена.

— Вижу.

— И останусь только потому, что действительно устала.

— Разумеется.

Он притягивает меня к себе.

Я должна была бы отстраниться. Для порядка. Для внутренней протокольной чистоты. Но его рука на моей талии, тепло, кровать, ночь, и я впервые за много дней не должна прямо сейчас ничего фиксировать, отправлять, подписывать и спасать.

Поэтому остаюсь.

Утром просыпаюсь раньше него.

Сначала не понимаю, где я. Потом чувствую его руку у себя на животе и вспоминаю всё сразу. Не кусками. Целиком. Вино, машина, квартира, его губы, его тело, мое собственное «да». Щеки нагреваются. В сорок пять можно краснеть. Оказывается, организм не списал эту опцию.

Андрей спит рядом. Лицо расслабленное, волосы слегка растрепаны, на щеке тень щетины. Мужчина, который вчера был деловым союзником, свидетелем, щитом у окна и человеком с доступом к управляющей компании, сейчас просто спит в моей близости. И это интимнее, чем ночью. Ночью было желание. Утром — последствия. Не плохие. Но настоящие.

Я осторожно выбираюсь из кровати, беру его рубашку, надеваю. Платье где-то у кресла. На кухне тихо. За окном серое утро. На столе в гостиной лежит стопка папок, которые он забрал из машины. Вот он, романтический антураж: после секса с мужчиной мечты — кофе и документы по товарному знаку.

Иду искать воду и замираю у открытой двери кабинета.

Не хотела смотреть. Честно. Просто дверь приоткрыта, свет с окна падает на стол, и на краю лежит папка с моей фамилией.

«Соколова М.В.»

Сначала думаю: документы по текущему делу. Но папка старая. Плотная, с потертым уголком. Не новая.

Не трогаю.

Стою.

Потом вижу верхний лист, который наполовину высунулся.

Договор займа.

Дата — двенадцать лет назад.

Заемщик: Соколов Олег Сергеевич.

Кредитор: Лавров Андрей Сергеевич.

Назначение займа:

«Стартовые вложения в проект пекарни “Теплый хлеб” для Марины Соколовой».

Я читаю.

И внутри снова становится тихо.

Совсем по-другому.

Андрей за моей спиной говорит:

— Марина.

Я медленно поворачиваюсь.

Он стоит в дверях спальни, босой, в брюках, без рубашки. Лицо уже не сонное.

— Ты дал Олегу деньги на мою пекарню? — спрашиваю я.

Он молчит.

И этого достаточно.

— Ты дал Олегу деньги на мою пекарню? — спрашиваю я.

Андрей молчит.

И этого достаточно.

Мне даже не нужно, чтобы он кивнул. Не нужно объяснение. Не нужно искать вторую страницу договора, где, может, окажется, что я неправильно прочитала. Не неправильно. Там всё черным по белому. Олег Соколов занял у Андрея Лаврова деньги на стартовые вложения в проект пекарни для Марины Соколовой.

Для меня.

Для моей пекарни.

Для мечты, которую я все эти годы считала своей до последней крошки.

Я стою в его рубашке, босая, после ночи, которую сама выбрала, и вдруг чувствую себя не женщиной, а дурой в чужом сценарии. Опять. Только вчера я доказывала себе, что хочу Андрея не из благодарности, не из слабости, не потому, что он появился с юристами и кофе. А сейчас передо мной лежит бумага, где его деньги стоят в самом начале моей пекарни. Не рядом. В основании.