Моя пекарня, мой хлеб, моя история — уже лежат в чужом патентном заявлении.

Я стою на кухне в своей квартире, в старом домашнем кардигане, с телефоном в руке и смотрю на патентную заявку.

«Сокол Хлеб».

ООО «СоколФуд».

Вероника Игоревна Мельникова.

Дата подачи — три недели назад.

Три недели назад я еще спрашивала Олега, почему он стал поздно возвращаться домой. Он отвечал, что устает, что новая точка требует переговоров, что я опять накручиваю. Три недели назад я покупала ему любимый сыр, потому что видела, что он нервный. Три недели назад я думала, что семейный кризис надо пережить аккуратно, без истерик, по-взрослому. А в это время Вероника подавала заявку на наш бренд.

На мой бренд.

На вывеску, под которой Алиса выросла. На название, которое я придумала после трех бессонных ночей, когда Олег предлагал варианты вроде «Сокол Бейкери» и «Хлебный дом Соколовых». Господи, как я тогда смеялась. «Сокол Бейкери» звучало так, будто хлеб сейчас начнет продавать мужчина в дорогом костюме и с полным отсутствием вкуса. В итоге осталось «Сокол Хлеб» для сети и «Теплый хлеб» для первой пекарни. Компромисс. Семейный, как мне казалось. Теперь этот компромисс пытается зарегистрировать любовница моего мужа.

Чудесно.

Очень семейно.

— Мам? — Алиса появляется на кухне в моей старой футболке и с мокрыми волосами. — Что случилось?

Я протягиваю ей телефон.

Она читает. Лицо у нее меняется медленно. Усталость уходит, остается злость.

— Она подала на товарный знак?

— Да.

— Можно так?

— Можно подать. Получить — другой вопрос.

— И что делать?

Правильный вопрос. Уже не «как она могла», не «папа что, совсем», а что делать. Дочь взрослеет быстро и неприятно. Вчера у нее была учеба, завтра поезд обратно, а между ними — товарный знак, страховка, аферистка и отец, которого она не хочет называть «папа» мягким голосом.

— Звонить Петру Аркадьевичу, — говорю.

— Сейчас ночь.

— У него дорогой тариф. Пусть оправдывает.

Алиса садится на стул.

— Андрей знает?

Я смотрю на нее.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты сейчас сначала подумала о нем, потом о юристе, а сказала про юриста.

Вот за что дети так быстро начинают читать мать? Девятнадцать лет растишь, кормишь, лечишь, слушаешь про одноклассниц, переживаешь из-за ЕГЭ, а потом она сидит на твоей кухне в твоей футболке и спокойно вскрывает то, что ты сама себе еще не признала.

— Я подумала о том, что Андрей связан с «Галереей Север» и вопросом бренда для аренды, — говорю.

— Конечно.

— Алиса.

— Деловой союзник. Я помню.

— Ты завтра уезжаешь, а я остаюсь с твоим сарказмом.

— Я могу оставить письменные рекомендации.

— Не надо.

Звоню Петру Аркадьевичу. Он отвечает не сразу, но отвечает. Голос сонный ровно до того момента, как я говорю «заявка на товарный знак». Потом сон исчезает. Юристы, видимо, просыпаются на словах «патентный поверенный» лучше, чем я на запах кофе.

— Перешлите мне, — говорит он. — Срочно. Нужно проверить статус, классы, перечень товаров и услуг. Если заявка подана, будем готовить возражения и документы, подтверждающие приоритет использования вами. Публикации, вывески, договоры, чеки, рекламные материалы, аккаунт, отзывы, фотографии, старые макеты. Всё, где есть дата.

— Сколько времени?

— Сейчас посмотрю. Если заявка свежая, есть пространство для действий. Но тянуть нельзя. И еще: не используйте старое обозначение в новых спорных публикациях без консультации. Нужно продумать стратегию. Возможно, параллельно регистрировать «Теплый хлеб» и ваши ключевые элементы.

— Она может получить наш знак?

— Если никто не возразит и если формально пройдет проверку, риск есть. Но у нас есть фактическое использование, публичная история, доказательства недобросовестности и конфликт. Это не безнадежно.

Не безнадежно.

Какая прекрасная формулировка для жизни. Брак — не безнадежно, пекарня — не безнадежно, товарный знак — не безнадежно. Хотелось бы хоть что-нибудь в моей жизни сейчас назвать просто хорошим. Например, булочки. Булочки хорошие. И Андрей. Нет. Андрея в список не вписываем. Там и так тесно.

— Я пришлю всё, что есть, — говорю.

— И завтра с утра нужна встреча с патентным специалистом.

— Завтра у меня дочь уезжает.

— Тогда после вокзала. Или до.

— Поняла.

Отключаюсь.

Алиса всё еще смотрит на меня.

— Что?

— Позвони ему.

— Юристу уже позвонила.

— Мам.

— Андрей сейчас не обязан…

— Он сам хочет быть рядом. Это видно даже человеку, который приехал вчера и в целом травмирован отцом.

— Не смешно.

— Я не смеюсь.

Она правда не смеется.

Сидит напротив, взрослая, уставшая, с мокрыми волосами и моим упрямым подбородком. И смотрит так, что мне приходится опустить телефон на стол.

— Алиса, между мной и Андреем сейчас ничего нет.

— Я не спрашиваю, что есть. Я вижу, что могло бы быть.

— Мне сорок пять. Я развожусь с твоим отцом.

— Именно поэтому я хочу, чтобы рядом был тот, кто не делает из тебя удобную мебель.

Вот тут меня бьет сильнее, чем заявка Вероники.

Удобная мебель.

Моя дочь это тоже видела.

Не всё. Но видела. Как я вставала, когда Олег хотел чай. Как переносила свои планы, потому что у него встреча. Как молчала, когда он перебивал. Как говорила «ладно, потом», если ему не хотелось обсуждать то, что болит мне. Дети видят больше, чем родители готовы признать. Особенно когда мы так старательно сохраняем семью, что незаметно учим их сохранять себя в последнюю очередь.

— Я не хочу, чтобы ты ненавидела отца, — говорю тихо.

— А я не хочу, чтобы ты продолжала защищать его от последствий в моей голове.

Нечем крыть.

Совсем.

— Ты стала слишком умная, — говорю.

— Университет. Деньги вложены не зря.

Я все-таки улыбаюсь.

Потом беру телефон и пишу Андрею:

«Вероника подала заявку на товарный знак “Сокол Хлеб” от ООО “СоколФуд”. Олег прислал письмо патентного поверенного. Юрист в курсе».

Ответ приходит через минуту.

«Я выезжаю».

Я смотрю на экран.

Нет. Нет-нет-нет.

Пишу:

«Не надо. Ночь».

Ответ:

«Именно».

— Он выезжает? — спрашивает Алиса.

— Да.

— Хорошо.

— Алиса.

— Мам, я завтра уеду. Сегодня я хочу знать, что ты не останешься одна с этой заявкой и своим геройством.

Вот как с ней спорить? Никак. Можно отправить спать. Но спорить — нет.

Андрей приезжает через двадцать минут.

Я открываю дверь и сразу понимаю, что совершила ошибку. Не юридическую. Женскую. Потому что мужчина ночью на пороге твоей квартиры — это не то же самое, что мужчина днем у окна пекарни с ноутбуком. Ночью всё другое. Свет в прихожей мягче, квартира тише, на мне домашний кардиган, волосы собраны кое-как, косметики нет, усталость на лице не спрятана. И он смотрит на меня не как представитель стороны. Совсем не как представитель.

— Ты мог не приезжать, — говорю.

— Мог.

— Но приехал.

— Да.

Краткость у него иногда просто преступная.

Я пропускаю его внутрь. Алиса сидит на кухне с ноутбуком. Ксения спит в гостиной, мы стараемся не шуметь. Андрей снимает пальто, и прихожая сразу становится меньше. Не физически. Просто его присутствие занимает место. В пекарне это помогало. Дома это действует на нервы иначе. На другие нервы. Те, которые сегодня должны спать.

— Доброй ночи, Андрей Сергеевич, — говорит Алиса.

— Доброй. Ты завтра уезжаешь?

— Уже хотите уточнить, когда можно приходить без свидетеля?

— Алиса, — говорю я сквозь зубы.

Андрей спокойно садится за стол.

— Я хотел узнать, когда тебя проводить на вокзал.

Дочь прищуривается.

— Хороший ответ.

— Я готовился.

— К моей маме или ко мне?