Я показываю Андрею.

Он читает, и лицо у него темнеет.

— Это ловушка, — говорит он.

Я смотрю на адрес.

И узнаю улицу.

Там была наша первая съемная квартира с Олегом. Та самая, где я придумала название «Теплый хлеб».

Я смотрю на адрес в сообщении Алисы и чувствую, как внутри открывается старая дверь.

Кедровая, 14. Квартира 38.

Наша первая съемная квартира.

Третий этаж. Узкий балкон с облупленной краской. Кухня шесть метров, где холодильник гудел так громко, что я первое время просыпалась ночью и думала, что это сосед сверлит стену. Окно выходило во двор, где весной пахло сырой землей и выхлопами, а зимой дворник ругался с машинами, потому что снег было некуда кидать. В той квартире я впервые всерьез сказала Олегу, что хочу пекарню. Не «когда-нибудь». Не «если получится». А именно хочу.

Он тогда сидел на подоконнике, ел хлеб с сыром и сказал:

— Значит, сделаем.

Я поверила.

Господи, сколько раз в жизни женщина верит мужчине не потому, что он уже что-то сделал, а потому, что у него уверенный голос.

— Это наша первая квартира, — говорю я.

Андрей поднимает глаза от телефона.

— С Олегом?

— Да.

— Алиса знает?

— Вряд ли. Она там была маленькая, когда мы уже съехали, и я не рассказывала адрес так подробно.

Петр Аркадьевич, который до этого набирал сообщение кому-то из своих помощников, замирает.

— Значит, адрес выбрали специально. Чтобы дернуть вас.

— Или чтобы дернуть Олега, — говорит Андрей.

Я смотрю на экран. Сообщение Алисы короткое, но в нем есть все, чтобы у матери испортилось давление: «Адрес, где якобы Вероника хранит документы и деньги. Ехать надо сегодня ночью».

Слово «якобы» Алиса поставила сама. Молодец. Значит, голова работает. Страх — тоже, но голова важнее.

Я звоню дочери.

Она отвечает сразу.

— Мам, я не поеду.

— Я еще не начала ругаться.

— Начнешь. Я решила сэкономить время. Я не поеду, адрес тебе скинула, скрин тоже. Номер неизвестный. Там еще фото было.

— Какое?

— Сейчас отправлю.

Через секунду приходит снимок.

Старое фото. Я и Олег в той самой кухне на Кедровой. Мне двадцать три или двадцать четыре, волосы длинные, на мне домашний свитер, в руках чашка. Олег обнимает меня со спины и смотрит в камеру. На столе пакет муки, яблоки и листок, на котором крупно написано: «Теплый хлеб».

Я давно забыла этот снимок.

Нет. Не забыла. Запихнула куда-то глубоко, в коробку с ранней семейной нежностью, которую после измены открывать не хотелось. Но кто-то достал. Отсканировал. Отправил моей дочери вместе с адресом.

— Откуда у них фото? — спрашивает Алиса.

В голосе держится злость, но я слышу под ней страх.

— Разберемся.

— Мам, только не едь одна. И папу не бери без юриста.

— Я и не собиралась ехать с чайным сервизом и доверием к людям.

— Андрей рядом?

Я на секунду смотрю на него.

Он стоит у окна переговорной, слушает разговор, лицо жесткое. После всех наших ссор, поцелуев, займов и старых писем он все равно стоит там, где я могу повернуть голову и увидеть его. Очень неудобная для злости деталь.

— Да.

— Хорошо.

— Алиса.

— Что?

— Ты сейчас закрываешь дверь комнаты, никому не открываешь, присылаешь мне геолокацию и номер коменданта общежития.

— Я не в общежитии, я у Веры.

— Тем более. Адрес, телефон Веры, телефон ее матери, если есть.

— Мам.

— Алиса, через тебя уже пытались давить. Я не обсуждаю, я ставлю порядок.

Она молчит секунду.

— Сейчас скину.

— И если тебе напишут еще — скрин, мне, юристу. Без героизма.

— Это я должна тебе сказать.

— Я взрослая.

— И этим пользуешься без лицензии.

Голос у нее дрожит меньше. Уже хорошо.

— Люблю тебя.

— Я тебя тоже. И мам?

— Да?

— Если эта квартира правда связана с папой… не жалей его раньше времени.

В горле становится тесно.

— Не буду.

Отключаюсь.

Петр Аркадьевич уже говорит по телефону. Андрей набирает кому-то сообщение. Катя сидит на стуле, бледная, с чашкой воды в руках. Ксения прислонилась к стене и смотрит на фото на моем экране так, будто увидела чужой семейный альбом, в который кто-то засунул нож.

— Ехать туда можно только официально, — говорит Петр Аркадьевич, завершив звонок. — Без самовольного проникновения. Я уже запросил участкового, знакомого следователя и проверяю собственника квартиры. Если удастся связаться с хозяином, войдем законно. Камеры, свидетели, протокол.

— Я поеду, — говорю.

— Да, — отвечает Андрей.

Даже не спорит. Смотрит так, что внутри поднимается другое: не защита от него, а опора. Вот это опасно. Привыкнуть можно быстро. Особенно когда устала.

— Олег? — спрашивает юрист.

Я не хочу.

Каждая часть меня не хочет везти Олега на Кедровую, 14. В ту квартиру, где мы были молодыми, бедными, упрямыми и еще живыми как пара. Но если адрес всплыл через старые фото, через Веронику, через Артема, через документы, Олег нужен. Как источник. Как свидетель. Как человек, который мог сам дать им этот адрес или доступ к старым коробкам.

— Звоните, — говорю. — Пусть приезжает сюда. Без фокусов. И предупредите: если начнет рассказывать, что «надо поговорить о нас», я оставлю его в офисе с Катей и старыми письмами. Это наказание гуманное, но мучительное.

Катя поднимает голову.

— Я могу и без мучений.

— Ты молодец. Но сейчас мне нужны угрозы.

Она слабо улыбается. Напряжение чуть отпускает.

Олег приезжает через сорок минут.

За это время мы успеваем узнать: квартира на Кедровой все еще принадлежит Раисе Ильиничне, той самой хозяйке, у которой мы снимали жилье много лет назад. Она жива, ей восемьдесят два, телефон нашелся через старый договор в моем архиве, который, как выяснилось, я не выкинула. Хвала моей привычке хранить бумагу до победы над здравым смыслом. Раиса Ильинична ответила сама, голос все такой же резкий, будто она каждый день гоняет жильцов за шум после десяти.

— Марина? Та самая, с мужем высоким? — спросила она.

— Та самая.

— Вы еще развелись тогда или нет?

— Сейчас в процессе.

— Долго собирались.

Я даже не нашлась сразу.

Раиса Ильинична сообщила, что квартира сейчас сдается «приличной молодой женщине по доверенности». Имя женщины — Вероника Мельникова. Договор аренды заключен три месяца назад. Платил мужчина. «Суровый такой, не ваш Олег, другой». Артем. Вопросов больше нет. Вероника сняла нашу старую квартиру и устроила там склад семейного ада. Ностальгия у аферистов с хорошим вкусом.

Олег слушает это уже в переговорной, стоя у двери.

Лицо у него серое.

— Я не знал, — говорит он сразу.

— Адрес она откуда взяла? — спрашиваю.

Он смотрит на фото на моем телефоне.

— Это фото было в старом альбоме.

— Где альбом?

— Дома. Был. Я… — Он запинается. — Я часть коробок перевозил в офис второй точки. Вероника разбирала архивы для презентации.

— Семейные фото тоже были нужны для презентации?

— Она говорила, что хочет сделать историю бренда.

Я закрываю глаза на секунду.

Историю бренда.

Вот как удобно. Мужчина отдал любовнице семейные фото, старые документы, адреса, переписки и потом удивлялся, что его используют. Красиво жить не запретишь, но думать иногда стоило бы.

— Значит, адрес дала ей твоя коробка с нашей жизнью, — говорю.

Олег сжимает губы.

— Да.

Честность пошла быстрее. Поздняя, но уже без сопротивления.

В квартиру едем двумя машинами.

В первой — Петр Аркадьевич, его помощник, Катя и Ксения. Во второй — я, Андрей и Олег. Не лучший состав для ночной поездки в старое прошлое. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду ехать к нашей первой квартире между бывшим мужем и мужчиной, с которым переспала после вина и который дал деньги на мою пекарню, я бы посоветовала человеку меньше читать драматичные романы. Теперь сама в таком живу. Без гонорара, зато с документами.