— Марина, — говорит Олег. — Я принес полис и приложение. И копию письма по товарному знаку.

— Лена, кабинет свободен?

— Да.

— Алиса, останешься в зале.

— Нет.

— Да.

— Мам…

— Это разговор по документам. Ты уже слышала достаточно.

Дочь хочет спорить, но смотрит на меня и сдерживается. Молодец. Или устала. Тоже вариант.

В кабинет идем втроем: я, Олег и Андрей. Олег, конечно, кривится, но не спорит. После Артема, страховки и патентной заявки спорить у него стало получаться хуже.

Он выкладывает документы на стол.

— Полис. Допсоглашение. Письмо от патентного поверенного. Я подписал доверенность на Веронику для подготовки документов, но не знал, что она подаст от своей фирмы.

— Ты дал ей право готовить документы по нашему бренду?

— Она говорила, что так быстрее.

— Какой неожиданный аргумент от женщины, которая спешила украсть знак.

Он молчит.

Я просматриваю документы. Пытаюсь сохранять лицо. В полисе действительно первая пекарня как производственная база. В допсоглашении — компенсации при простое. В письме патентного поверенного — черновик обсуждения регистрации обозначения на новую компанию. Олег стоит рядом и выглядит так, будто сам читает это впервые. Не верю. Не полностью. Но часть он действительно не понял. Не потому, что невиновен. Потому что самоуверен. Разница существенная.

— Я могу дать письменные пояснения, — говорит он.

— Дашь.

— И вернуть часть денег.

Я поднимаю глаза.

— Часть?

— На счете «СоколФуд» денег уже нет полностью. Вероника сказала, что часть ушла на подрядчиков. Я выясняю.

— То есть деньги, которые ты вывел из нашего бизнеса на фирму любовницы, теперь пропали у ее подрядчиков?

— Да.

— Прекрасно. Даже не знаю, кто из вас талантливее.

Он сжимает челюсть.

— Марина, я признаю, что ошибся.

Вот оно.

Первые слова, похожие на признание. Только звучат они не как раскаяние, а как попытка открыть переговоры.

— Ты не ошибся, Олег. Ты сделал выбор. Ошибка — это когда в заказе перепутали булочку. А ты восемь месяцев готовил новую жизнь за моей спиной.

— Я не хотел потерять тебя.

Я смотрю на него.

И даже не злюсь сразу. Удивляюсь. Мужчина изменяет, выводит деньги, пытается обновить бизнес и при этом считает, что не хотел потерять жену. В его голове, видимо, я должна была остаться на полке: дома, в пекарне, в привычном доступе. А Вероника — в новой жизни, в блестящей упаковке. Мужчины иногда называют любовью свое нежелание терять удобство.

— Ты хотел не потерять меня, а оставить себе, — говорю. — Это разные вещи.

Олег смотрит на Андрея.

— А он, конечно, хочет иначе?

— Андрей сейчас не тема нашего разговора.

— Он всегда был темой, да? Еще в университете. Ты же знала, что он на тебя смотрит.

Я замираю.

Слова не новые. Мы уже говорили про двадцать пять лет. Но от Олега это звучит иначе. Не как признание Андрея. Как обвинение мне.

— Что?

Олег усмехается.

— Ты думаешь, я не видел? Лавров вокруг тебя ходил как привязанный. Конспекты, защита, помощь. Я тогда еще понял, что если не заберу тебя быстро, он будет таскаться рядом годами.

Андрей молчит.

Я медленно поворачиваюсь к нему.

— Заберешь?

Олег понимает, что сказал лишнее.

— Я не это имел в виду.

— Нет. Именно это. Ты меня забрал?

— Марина…

— Как вещь с полки? Пока другой не взял?

Андрей вдруг говорит:

— Достаточно.

Тихо.

Но в этом «достаточно» столько силы, что даже я замолкаю.

Олег смотрит на него.

— Что, неприятно слышать? Ты же проиграл тогда.

— Нет, — отвечает Андрей. — Тогда выбор сделала Марина. Я его уважал. Ты — нет. В этом вся разница.

Тишина.

У меня в груди давит.

Не из-за Олега. Из-за этой фразы. Тогда выбор сделала Марина. Я его уважал. Как просто. Как больно. Как много лет можно было прожить рядом с мужчиной, который считал, что тебя забрал, и не знать, что другой мужчина когда-то уважил твое право выбрать не его.

— Документы оставь, — говорю Олегу.

Голос у меня сухой.

— Я пойду, — говорит он.

— Да.

Он берет пальто. У двери останавливается.

— Я правда хочу всё исправить.

— Исправляй деньги, документы и товарный знак. Меня не трогай.

Олег уходит.

А я остаюсь в кабинете с Андреем.

С пустым сейфом, вернувшимся блокнотом, полисом на столе и фразой «он забрал тебя быстро».

— Марина, — говорит Андрей.

— Не сейчас.

— Хорошо.

— Нет. Не хорошо. Я не хочу сейчас быть разумной.

Он молчит.

Я смотрю на него.

— Ты правда тогда… так долго?

— Да.

— И почему молчал?

— Ты выбрала.

— Мне было двадцать.

— Тем более.

— А если я выбрала глупо?

— Это было твое право.

Вот тут я встаю.

Не знаю, что именно меня поднимает. Злость на Олега, боль, усталость, благодарность, желание. Всё сразу. Подхожу к Андрею, останавливаюсь близко.

— Я сейчас не знаю, что делаю, — говорю.

— Тогда остановимся.

— Нет.

Это слово выходит твердо.

Я сама кладу ладонь ему на грудь. Чувствую, как под тканью бьется сердце. Не такое спокойное, как его лицо.

— Я не хочу останавливаться.

Андрей смотрит на меня.

Темно.

Тяжело.

— Здесь сотрудники, дочь и пустой сейф.

— Тогда поцелуй меня так, чтобы я вспомнила, что могу выбирать не только юриста.

Он целует.

Сразу.

Без мягкого захода, без вчерашней осторожной проверки. Его рука ложится мне на талию, вторая — на затылок. Он не причиняет боли, но держит крепко. Так, что я впервые за эти дни не держусь сама. У меня пальцы вцепляются в его рубашку, тело прижимается к нему, и вся моя взрослая выдержка летит куда-то между столом и полками.

Поцелуй короткий.

Слишком короткий.

Он отрывается первым. Дышит тяжело.

— Дверь не заперта.

— Ненавижу твой самоконтроль.

— Я тоже.

И вот это признание действует сильнее, чем если бы он продолжил. Потому что он не каменный. Он хочет. Так же. Просто держит себя. Ради меня. Ради ситуации. Ради двери, за которой моя дочь, сотрудники и Нина Павловна с рентгеном вместо глаз.

Из зала раздается голос Алисы:

— Мам, если вы там обсуждаете документы, то они очень тихие!

Я отскакиваю от Андрея.

Он закрывает глаза.

— У твоей дочери талант.

— Наследственное.

Выхожу из кабинета с лицом, которое пытается быть деловым и не справляется.

Алиса смотрит на меня. Потом на Андрея за моей спиной. Потом снова на меня.

— Документы горячие?

— Алиса.

— Всё, молчу. Но чай вам несу ледяной.

К вечеру я понимаю: день пережит, но я нет.

Пекарня закрывается в восемь. Алиса уезжать отказывается и переносит билет на утро. Ксения остается у меня еще на ночь. Петр Аркадьевич забирает полис, документы, флешку, копии. Инга Валерьевна принимает материалы по товарному знаку. Рома делает дополнительную партию теста на завтра. Лена устало говорит, что если это будет продолжаться, она начнет брать плату за психологическую устойчивость.

Я смеюсь.

И это уже победа.

После закрытия в зале остаемся мы с Андреем. Алиса и Ксения ушли в квартиру с Леной на такси — дочь настояла, что мама должна «закрыть пекарню и мозг». Хорошая формулировка. Мозг закрыть не получается.

На столе стоит бутылка красного вина. Не знаю, кто ее принес. Потом вспоминаю: Нина Павловна. Уходя, поставила пакет и сказала: «Это не взятка, это лекарство. Но с Лавровым аккуратнее, он крепче вина». Я тогда сделала вид, что не слышала. Сейчас бутылка смотрит на меня с уважительным предложением.

— Нина Павловна опасная женщина, — говорит Андрей.

— Да. И щедрая.

Я достаю два бокала из шкафа для мероприятий. Наливаю немного. Совсем немного. На голодный желудок после таких дней много нельзя, а то завтра проснусь не только с разводом, но и с головной болью имени пенсионерки.