– Богдан, ты что… – начинает она, голос дрожит, но в нём всё ещё слышится упрямство.

Она снова делает ставку на жалость. Зря. Потому что я уже не вижу перед собой человека, к которому испытываю хоть капли сочувствия.

– Леся, если это просто прошлое, как ты утверждаешь, то тебе нечего скрывать, – произношу, не повышая голоса, но каждое слово звучит как удар. – Дай мне этот чертов телефон.

– Нет, – резко отвечает она. Её лицо вдруг становится жёстким, взгляд холодным. Она сжимает мобильный так, что её пальцы белеют. – Это личное, ты не имеешь права лезть туда.

– Да ладно? – я срываюсь, мой голос поднимается, заполняя весь ресторан. Несколько человек за соседними столиками оборачиваются, но мне плевать. – После того, что я увидел, ты смеешь говорить мне о личном?

– Богдан, пожалуйста, тише, – просит она, но в её голосе больше паники, чем уверенности.

Я делаю шаг вперёд, протягиваю руку и резко выдёргиваю телефон у неё из рук. Леся вскрикивает, пытается сопротивляться, пальцы цепляются за устройство, но мои руки сильнее. Схватка длится несколько секунд, и в этот момент я перестаю замечать всё вокруг.

Окружающие люди? Их осуждающие взгляды? Её слёзы? Всё это перестаёт существовать. Я вывожу из спящего режима телефон, мысленно отмечая, что он даже не запаролен. Гениально.

* Богдан *

– Богдан, пожалуйста! Не надо! – её голос дрожит, он уже наполнен отчаянием.

Она делает шаг вперёд, тянется к мобильному, но я отвожу его в сторону. Её слёзы текут по щекам, плечи трясутся, но мои руки дрожат от ярости. Я пролистываю галерею.

И всё, что я вижу, заставляет кровь стучать в висках, дыхание становится тяжёлым, как будто я только что пробежал марафон. Картинки, видео — одно за други, чередуются с какими-то нашими дебильными селфи и фотками еды. Каждое новое интимное изображение бьёт, как удар молотком по груди. Леся в откровенных позах. Леся, позирующая перед камерой. Её улыбка, взгляд — всё это будто принадлежит другому человеку, незнакомому, чужому. Это не та женщина, с которой я делил постель. Это кто-то другой. Или это была она, просто я был слишком слеп, чтобы это увидеть?

Сжимаю телефон так сильно, что суставы белеют, но я не могу остановиться. Моё сердце сжимается с каждым новым видео, с каждой новой позой. Это не случайная ошибка. Это целый архив. Архив, в котором Леся не просто «молодая и лёгкая». Она — другой человек. Человек, которого я никогда не знал. Или, может быть, просто не хотел знать.

– Это что? – рычу я, поднимая телефон, чтобы показать ей экран. Моё лицо горит, ладони вспотели, но я даже этого не замечаю. – Это всё твоё «прошлое»?

Леся падает обратно на стул, словно её ноги не выдержали. Она закрывает лицо руками, её тело трясётся от всхлипов. Но даже её слёзы сейчас не вызывают во мне ничего, кроме ещё большего гнева. Она плачет, но я вижу: это не слёзы раскаяния. Это слёзы страха и стыда. Но они меня не трогают.

– Скажи мне, что это такое? – повторяю я, мой голос становится всё громче, заливая всё вокруг. – Это просто ошибка? Или ты всё ещё этим занимаешься?

Она всхлипывает, её плечи подрагивают, а слова будто застревают в горле. Она пытается говорить, открывает рот, но звук не выходит. Её дыхание становится частым и рваным. Я смотрю на неё сверху вниз, чувствуя, как ярость накрывает меня волной.

– Леся, если ты сейчас не объяснишь, я клянусь, это конец! – мои слова звучат, как приговор. Мой голос резкий, почти рычащий. В голове всё шумит, мысли путаются.

Она наконец отнимает руки от лица. Её глаза красные, лицо мокрое от слёз.

– Богдан… это просто… я не думала, что это когда-нибудь всплывёт… – её голос тихий, дрожащий. Она пытается выдавить из себя что-то ещё, но ненадолго замолкает, словно подбирает слова. – Мне просто нужны были деньги. Я… я хотела всё забыть, правда!

– Забыть? – я фыркаю. – Ты хотела забыть? А зачем тогда это всё до сих пор на твоём телефоне? Хранить как трофеи? Гордиться этим? Зачем ты продолжаешь снимать подобное? Так ты хотела получить более высшую должность?

Леся смотрит на меня широко раскрытыми глазами, её лицо искажено смесью страха и отчаяния. Она открывает рот, пытается что-то сказать, но вместо слов издаёт короткий всхлип. Затем, будто собираясь с силами, выкрикивает:

– Я не могу всё объяснить! – её голос дрожит, а взгляд мечется по залу ресторана, словно она ищет спасения, которого здесь нет. – Это было давно! Клянусь, все остальное я никуда не выкладывала и не отправляла… Правда! Я не знала, как тебе сказать!

Смеюсь — коротким, холодным, почти безумным смехом. Он звучит, как раскат грома в пустоте.

– Ты даже не пыталась! Вместо этого ты играешь в святую жертву, вытягиваешь из меня бабки, разводишь на подарки, обвиняешь моего сына, а сама… – повторяю я, глядя на неё так, будто она уже потеряла всякую ценность в моих глазах.

Слова застревают в горле. Меня накрывает таким бешенством, что говорить становится физически сложно. Я опускаюсь обратно на стул, тяжело выдыхая. Телефон в моей руке вдруг кажется слишком тяжёлым, как будто весь груз этого вечера сосредоточен в маленьком металлическом устройстве. Моё сознание плывёт. Всё, что я думал о Лесе, всё, что строил, — было ложью. Это не человек, это образ, который я сам себе создал, и теперь он рушится прямо на глазах.

Она снова начинает плакать. Её руки трясутся, когда она тянется ко мне, пытается дотронуться до моей руки дрожащими пальцами. Но даже этот жест вызывает у меня только отвращение. Я отстраняюсь резко, словно её прикосновение может обжечь меня.

– Богдан, прошу… – её голос ломается, каждый слог звучит, как мольба. – Давай поговорим, я всё объясню. Это не повод для расставания! Я люблю тебя! Это не имеет значения!

Я резко поднимаю голову, встречаясь с её глазами. Её лицо мокрое от слёз, макияж размазан. Это не трогает меня. Во мне уже ничего не осталось для неё — ни жалости, ни желания понять.

– Ты любишь? – спрашиваю я холодно, и мои слова звучат как плеть. – Если бы ты любила, ты бы честно сказала об этом еще в начале наших отношений и выбросила бы этот мусор из телефона давно. Ты не любишь меня, Леся. Ты любишь только себя. При чем на камеру и в разных позах.

Она вскакивает со стула, её плечи подрагивают от всхлипов, слёзы текут по щекам бесконечным потоком. Её лицо искажено от боли, но в этом нет ни капли искренности для меня. Голос ломается, но она делает шаг ко мне, всё ещё надеясь достучаться.

– Богдан, пожалуйста, – шепчет она с мольбой в голосе. – Я не хочу никого, кроме тебя. Ты мне нужен. Только ты. Я хотела отправить эти видео тебе, любимый…

Она вновь тянет ко мне руки. Ее пальцы касаются моего плеча. Этот жест, возможно, раньше мог меня смягчить. Но не сейчас. Внутри меня уже ничего не осталось. Только глухой, жгучий гнев, смешанный с отвращением и горьким осознанием своей ошибки.

Резко и грубо отталкиваю её. Леся отступает, чуть теряет равновесие. Её губы дрожат, и я вижу, как её слёзы усиливаются, но мне плевать. Вокруг люди начинают оборачиваться. Слышу шёпот, чувствую чужие взгляды, но это не имеет никакого значения. Меня ничто не остановит.

– Леся, хватит, – обрубаю ее нытье, тяжело дыша. Мой голос низкий, почти хриплый. – Я даже смотреть на тебя не могу.

Она плачет ещё сильнее. Я встаю. В один резкий шаг оказываюсь рядом с ней и хватаю её за локоть. Её крик, полный ужаса, не достигает меня. Уже не думаю, уже не контролирую себя. Моя ярость требует выхода, и я подчиняюсь ей.

– Пошли! – рычу, вытягивая её в проход. Она сопротивляется, её каблуки стучат по полу, но я не ослабляю хватки. Мои пальцы впиваются в её руку, пока я тащу её к выходу.

– Богдан, подожди! – кричит она, голосом полным паники, но я не слушаю. – Дай мне объяснить!

Её слова тонут в шуме окружающего ресторана. Я краем глаза замечаю официанта, который колеблется, будто хочет вмешаться, но мой взгляд — резкий, полный ярости — заставляет его замереть. Он отступает, и я продолжаю вести её вперёд, не обращая внимания на всхлипы.