— Ладно… — опешил директор, сбитый с толку моим напором. — Решай свои проблемы. Но чтобы заместитель был на связи постоянно.
— Будет. До свидания.
Я сбросил вызов. Первая фаза завершена. Теперь вторая. Я нажал на контакт Алины. Гудки шли долго. Наконец, трубка щелкнула, и на меня вылился поток эмоций:
— Ко-о-отик! — сладко, с интимными нотками протянула она. На фоне играла клубная музыка. — Ты чего звонишь? Жена уснула, и тебе стало скучно? Хочешь приехать? Я как раз примеряю тот комплект, который…
— Закрой рот и слушай внимательно, — резко оборвал я ее.
Музыка на фоне стала тише.
— Макс? Ты чего? Пьяный, что ли? — ее голос мгновенно потерял игривость, сменившись капризным раздражением.
— Я абсолютно трезв, Алина. И я говорю с тобой в последний раз вне рабочих рамок, — я чеканил каждое слово. — С завтрашнего дня я в отпуске на три недели. Ты — исполняющая обязанности руководителя направления. Игорь Викторович предупрежден. Завалишь тендер — вылетишь на улицу с волчьим билетом.
— Какой отпуск⁈ — взвизгнула она, растерявшись. — Макс, ты совсем охренел⁈ А как же наши выходные в Сочи? Ты обещал! Я уже…
— Наши отношения закончены. Прямо здесь и сейчас, — мой голос был абсолютно лишен эмоций. — Больше никаких «котиков», никаких ресторанов, никаких отелей. Между нами только должностные инструкции.
— Ты меня бросаешь⁈ Ради кого⁈ Ради этой своей забитой мыши⁈ Да ты сам говорил, что она тебя тошнит! — Алина сорвалась на истерику. Ее эго было уязвлено.
— Еще одно слово о моей жене, — я понизил голос до угрожающего шипения, от которого мороз шел по коже, — и ты больше не найдешь работу ни в одной компании. Если попытаешься написать мне, позвонить с личным вопросом или приблизиться ко мне ближе, чем на метр в офисе — ты уволена в тот же день. Я ясно выражаюсь?
На том конце провода слышалось только прерывистое, злое дыхание. Она поняла. Мой тон не оставлял пространства для маневров или кокетства. Она столкнулась не с капризным любовником, а с бетонной стеной.
— Пошел ты… — прошипела она, и звонок завершился. Я бросил телефон на стол. Все. Внешних раздражителей больше нет. Теперь я полностью принадлежу своей семье.
Я откинулся в кресле, закрыл глаза и, кажется, впервые за эти безумные сутки провалился в тяжелый, глубокий сон без сновидений.
* * *
Проснулся я от того, что затекла шея. Настенные часы в кабинете показывали половину шестого утра. Понедельник.
В квартире стояла абсолютная тишина. Ни шороха, ни скрипа. Анна и Соня, вероятно, спали, измотанные вчерашними эмоциональными потрясениями. Я тихо встал, размял затекшие мышцы и вышел из кабинета.
Пройдя по коридору, заглянул в гостиную. В полумраке раннего утра новый светлый диван казался огромным, мягким островом. В воздухе пахло новой мебелью. Квартира переставала быть склепом.
Я на цыпочках прокрался на кухню и прикрыл за собой дверь. Включил приглушенный свет над столешницей. Вчера я велел курьерам просто оставить пакеты с едой здесь. Вечером, пока спал в кабинете, Анна, видимо, пересилила свой страх. Она разобрала продукты. Все скоропортящееся было аккуратно разложено по полкам старого холодильника, который теперь был забит под завязку, как в новогоднюю ночь. Крупы, шоколад и соки стояли на столе.
Я подошел к раковине, умылся ледяной водой и посмотрел на продукты. Овсянка на воде. Вот что они ели вчера утром. Сегодня этого не будет.
Я никогда не был шеф-поваром, но холостяцкая жизнь и любовь к хорошей еде научили меня готовить несколько коронных блюд на высшем уровне. Я закатал рукава черной футболки и принялся за дело. Действовал бесшумно, как сапер на минном поле. Достал из холодильника фермерские яйца, настоящую мраморную говядину для бекона, жирные сливки, свежую клубнику и голубику.
Через час кухня наполнилась запахами, которые эта старая сталинка, наверное, не помнила со времен своего постройки. Запах шипящего на сковороде сливочного масла смешивался с ароматом жарящегося бекона. Я взбил яйца со сливками и приготовил омлет, тающуй во рту. На другой сковороде испек стопку золотистых, толстых панкейков.
Следом достал самую большую плоскую тарелку, которую смог найти в их скудном арсенале, и выложил на нее панкейки, щедро полив их кленовым сиропом и украсив горой свежих ягод. Рядом поставил большое блюдо из яиц с хрустящим беконом и нарезанными тонкими ломтиками свежими овощами и фруктами.
В стеклянный кувшин перелил натуральный апельсиновый сок прямого отжима. Для Анны сварил в турке настоящий, крепкий кофе, добавив щепотку корицы.
Стол ломился. Это был завтрак для королей. Завтрак для людей, которых любят и о которых заботятся.
К моменту, как закончил, часы показывали половину седьмого. Я вытер руки кухонным полотенцем, налил себе просто черный кофе в кружку и прислонился спиной к кухонному гарнитуру, скрестив ноги. Стал ждать.
Примерно через десять минут в коридоре послышался едва уловимый скрип половицы. Затем тихий шелест ткани. Они проснулись. Я затаил дыхание.
Дверь кухни, которую я оставил приоткрытой, медленно, с жалобным скрипом поползла в сторону. В образовавшуюся щель первыми скользнули испуганные глаза Анны. Она была в том же застиранном домашнем кардигане. Увидев меня, стоящего у гарнитура, она рефлекторно вздрогнула. Ее рука метнулась назад, закрывая собой выглядывающую Соню. Но затем ее взгляд упал на стол.
Она замерла. Ее глаза, воспаленные от недосыпа, начали расширяться. Она смотрела на золотистые панкейки, с которых медленно стекал сироп. На горсть красной, сочной клубники. На исходящий паром омлет. На запотевший кувшин с соком. Ее ноздри дрогнули, втягивая невероятный запах жареного бекона и свежего кофе.
Соня, не понимая, почему мама остановилась, выглянула из-за ее бедра. Маленькая девочка увидела стол, и ее рот приоткрылся в немом изумлении. Я не стал делать резких движений. Просто стоял, опираясь на столешницу, и смотрел на них абсолютно спокойным, миролюбивым взглядом. В моей голове прокручивался четкий алгоритм действий. В переговорах, когда ты предлагаешь оппоненту выгодную сделку, нельзя давить. Нужно положить контракт на стол, отойти на шаг назад и дать им возможность самим взять ручку. Любое давление воспринимается как подвох.
— Доброе утро, — произнес я. Мой голос звучал мягко, тихо, почти на тон ниже обычного. — Завтрак готов. Проходите.
Анна не шевельнулась. В ее израненном мозгу сейчас выла сирена. «Ловушка! Это ловушка!» Максим не мог приготовить завтрак. Он мог только требовать его, а если яйца были недожарены — швырнуть тарелку ей в лицо.
Я видел, как вздымается ее грудь от частого дыхания. Как она судорожно сглатывает слюну — не от голода, а от паники. Стало ясно, что просто приглашения недостаточно.
Я взял свою кружку с черным кофе. К еде не прикоснулся.
— Садитесь, — мягко повторил я. — Я подожду.
Я сделал шаг в сторону и опустился на самый дальний табурет, в самом конце стола. Слегка отодвинулся назад, ссутулив плечи, чтобы казаться меньше, обхватил кружку обеими руками и опустил глаза, уставившись в черный кофе. Я не смотрел на них. Снял прицел своего внимания.
Это был ключевой маневр. Я отдавал им территорию. Отдавал им еду. И самое главное — показывал, что я не прикоснусь к еде, пока они не сядут. Я ставил их потребности выше своих. Для человека, привыкшего к абсолютному эгоцентризму Максима, это должно было стать взрывом мозга.
Повисла долгая, мучительная пауза. Слышно было только, как гудит старый холодильник. Затем раздался тихий шорох. Голод ребенка оказался сильнее страха матери. Соня, завороженная видом красной клубники на вершине горы панкейков, сделала крошечный шажок вперед, потянув маму за руку.
Анна вздрогнула, посмотрела на дочь, затем на меня. Я сидел в углу, не поднимая головы, покорно ожидая. Женщина сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в пропасть, и переступила порог кухни.
Они подошли к столу. Анна двигалась как деревянная кукла. Она усадила Соню на ее привычный табурет с подложенной подушкой, а сама села рядом, на самый краешек стула, готовая в любую секунду вскочить. Только после того, как они оказались за столом, я поднял голову. Слабо, ободряюще улыбнулся и кивнул на еду.
