— Восстанавливаю исходные параметры, — невозмутимо ответил голос отовсюду. — Ваша версия реальности была временным отклонением. Экспериментальной ветвью с накопленной ошибкой. Не вините себя, профессор: вы сделали ровно то, для чего вас вели. Пора вернуть вещи на круги своя.

«Вели». Слово вонзилось в сознание и провернулось. Изувеченный манекен, вернувшийся с подарком в груди. Данные, которые так удачно расшифровывались. Разлом, который так кстати нашёлся. Шесть месяцев он считал себя первооткрывателем, идущим по нехоженой земле, — а шёл по коридору, стены которого просто не удосужились сделать видимыми.

Сознание начало расслаиваться. В него хлынули образы и воспоминания, которые не принадлежали Хайзену — или, наоборот, принадлежали настолько глубоко, что были когда-то похоронены под всем, что он считал собой. Чужое небо — низкое, зелёное. Город из вертикальных рек. Ощущение собственного тела — неправильное, вытянутое, чешуйчатое. И имя. Другое имя, произнесённое голосом, от которого хотелось плакать, — он не помнил лица, но помнил интонацию.

Последним усилием воли Максимилиан Хайзен поднял голову.

В центре лаборатории, в перекрестье голубого сияния, стояла фигура. Высокая, антропоморфная, но с вытянутой рептильей мордой и кожей, затянутой мелкой чешуёй, отливающей перламутром в мертвенном свете. Существо не приближалось и не угрожало. Оно просто смотрело на Хайзена немигающими золотыми глазами, и в этих глазах читалось выражение, которое невозможно было спутать ни с чем.

Узнавание.

Существо медленно подняло руку — четырёхпалую, с длинными суставчатыми пальцами — в жесте, который мог быть приветствием, приговором или приглашением.

А потом раздался гул. Он шёл не снаружи, а изнутри всего сразу — из стен, из воздуха, из костей самого Хайзена, — нарастая до предела, за которым звук становится давлением, а давление рвёт саму ткань реальности. Волна раскалённого света прокатилась по залу, стирая контуры предметов, и Хайзен инстинктивно зажмурился, чувствуя, как последним, что осталось твёрдого во вселенной, стала латунная зажигалка, стиснутая в кулаке.

Последняя мысль догорела в угасающем сознании короткой, страшной вспышкой:

«Кто я на самом деле?»

Ответа он услышать не успел.

Хотя ответ — прозвучал.

Сознание возвращалось фрагментами — разрозненными островками ощущений в океане темноты.

Сначала пришёл звук: низкочастотный гул, пульсирующий в такт с чем-то, что предположительно было моим сердцебиением. Я прислушался — и не поверил собственному слуху. Ритмов было два. Основной, мощный, толкался слева, а справа, под рёбрами, ему вторил второй — частый, лёгкий, как эхо. Два сердца. У меня было два сердца, и оба считали это нормальным.

Затем пришло прикосновение: текстура ткани под пальцами — но странная, чересчур подробная, словно между кожей и нервами исчез какой-то защитный слой, и мир теперь трогал меня напрямую.

И наконец — боль. Тупая, всеобъемлющая, заполняющая каждую клетку незнакомого тела, которое по какой-то причине считало себя моим.

Я осторожно приоткрыл глаза. Мир встретил меня изумрудно-фиолетовым светом, льющимся с высокого сводчатого потолка, где пульсировали органические светильники — сосуды с биолюминесцентной жидкостью, вздрагивающие, как живые. Перед глазами плыли цветные пятна, медленно складываясь в очертания помещения без единого прямого угла.

«Я выжил? — пробилась сквозь туман первая связная мысль. — Эксперимент… Гелиос… лаборатория… Я выжил?»

Попытка сесть закончилась катастрофой вестибулярного аппарата. Тело двигалось не так, как приказывал мозг: баланс был чужим, мышцы отзывались с незнакомой силой, центр тяжести уехал куда-то назад и вниз. Я инстинктивно поднял руку, чтобы протереть лицо, — и застыл.

Рука была покрыта мелкой серой чешуёй с голубоватым отливом, переливающейся в странном свете. Пальцы — четыре, длиннее человеческих, с лишним суставом — заканчивались короткими острыми когтями, отблёскивающими полупрозрачно, как алмаз. Я ощупал лицо: вытянутое, с жёсткой текстурированной кожей, с широкими ноздрями. Язык, который я зачем-то высунул, оказался длинным, тонким, с раздвоенным кончиком — и на этом кончике вспыхнул целый мир: химический вкус воздуха, следы озона, чьё-то давнее присутствие. Язык был органом чувств, о котором человеческое тело не могло и мечтать.

— Архитектор великий, что за чертовщина… — прохрипел я и осёкся, ошеломлённый дважды.

Во-первых, голосом — низким, с рокочущими обертонами и свистом на шипящих, будто органы речи были выточены под совершенно другой язык.

Во-вторых, самими словами. «Архитектор великий». Я не знал этого ругательства. Оно пришло само, из ниоткуда, естественное, как дыхание, — и от него по нёбу прокатился ледяной привкус. «Итерации, которые Архитекторы сравнивают между собой», — сказал Гелиос за миг до того, как мир растворился. А здесь, в этом теле, именем Архитектора чертыхались.

Разум отказывался собирать сенсорную информацию в цельную картину. Восприятие раскалывалось: с одной стороны — память и самоидентификация Максимилиана Хайзена, человека, учёного, пятьдесят два года прожитой жизни; с другой — тело рептилии и обрывки чужих воспоминаний, всплывающие, как обломки с затонувшего корабля. Когнитивный диссонанс был такой силы, что вызывал физическую тошноту, — и я с мрачным интересом отметил, что тошнота в этом теле ощущается иначе: не в желудке, а вдоль всего пищевода, волной.

Рывком я поднялся с ложа — странной конструкции, полукушетки-полугнезда, выстланной мягким термоматериалом, — и, пошатываясь, двинулся к отражающей поверхности на противоположной стене. Походка не давалась: что-то тяжёлое тянуло сзади, ломая равновесие. Я обернулся — и увидел то, что окончательно перевернуло моё восприятие реальности.

Хвост. Длинный, мускулистый, покрытый той же серо-голубой чешуёй. Он двигался — сам, без моих команд, — плавно смещаясь в противовес каждому шагу, балансируя тело с ленивым мастерством. Я приказал ему замереть. Он замер — на секунду — и снова зажил своей жизнью, едва я сделал шаг.

В зеркальной поверхности — текучей, из сплава, который медленно перетекал сам в себя, — стояло существо. Высокая прямоходящая рептилия с мощным торсом, вытянутой мордой и вертикальными зрачками в янтарных глазах. На существе было надето нечто вроде лабораторного халата, скроенного под нечеловеческую анатомию: прорезь для хвоста, свободные проймы для широченного плечевого пояса.

— Это… я? — прошептал я.

Существо в отражении шевельнуло губами синхронно со мной, обнажив два ряда острых зубов. Я поднял руку — оно подняло. Я склонил голову — оно склонило. Никакого обмана, никакой чужой воли за стеклом. Просто зеркало. Просто я.

Мысли метались, сталкиваясь и порождая новые волны замешательства. Я помнил себя человеком — с кристальной ясностью подлинных воспоминаний: трущобы за куполом, чемодан с книгами, шрам на левой ладони, Эрик у пульта, латунная зажигалка в стиснутом кулаке. Но одновременно из глубины всплывало другое: эта комната, знакомая до последнего изгиба стен. Этот свет, от которого не резало глаза, потому что глаза были созданы для него. Вкус воздуха на раздвоенном языке — вкус дома.

Две памяти. Два «я». И последние слова Гелиоса, гвоздём сидящие между ними: «Ваша версия была лишь временным отклонением. Пришло время вернуть вещи на круги своя».

Неужели это и есть — круги своя? Неужели человек Хайзен, вся его жизнь, вся его боль и все его книги — временный сбой, а вот это, чешуйчатое, хвостатое, двусердечное, — исходная запись?

«Но тогда почему я всё ещё помню его? — вцепился я в единственную опору. — Если человека стёрли, почему человек — это по-прежнему я?»

Приступ головокружения заставил схватиться за стену. Поверхность под пальцами оказалась тёплой и слегка пульсирующей — живой, отзывающейся на прикосновение, как бок дремлющего зверя. Я глубоко вдохнул — лёгкие набрали втрое больше воздуха, чем я ожидал, — и приказал себе то, что приказывал всю жизнь в минуты катастроф: