Эрик долго молчал, глядя на наставника. Потом снял очки и устало потёр переносицу.

— Ты ведь уже всё решил. Ещё в тот день, когда Арчи выложил своё солнце.

— Раньше, — честно сказал Хайзен. — В ту секунду, когда потрогал манекен и он оказался тёплым.

Индивидуальный квантовый транслятор рождался в муках ещё три месяца. Устройство, способное схлопнуть атомарную структуру человека в одной точке пространства-времени и восстановить её в другой, сохранив информационную целостность — включая ту неуловимую её часть, которую приборы регистрировали, но никто не решался назвать вслух словом «сознание».

Защитный костюм напоминал помесь скафандра и экзоскелета: внутренний слой из наносенсоров, отслеживающих малейшие изменения в теле, внешний — композитная броня с автономной системой жизнеобеспечения на семьдесят два часа. На левом предплечье Хайзен собственноручно закрепил герметичный пенал. Внутри лежала латунная зажигалка.

В ночь перехода он дождался, пока последний ассистент покинет этаж, и начал предстартовую проверку в одиночестве. Точнее, думал, что в одиночестве.

— Ты действительно собирался уйти, не разбудив меня? — Эрик стоял в дверях лаборатории, в мятой рубашке, со своим планшетом под мышкой. Он всегда каким-то шестым чувством угадывал ночи, когда Хайзена нельзя оставлять одного.

— Я собирался оставить записку, — Хайзен продолжал проверку, не оборачиваясь. — Очень трогательную. Ты бы плакал.

— Не сомневаюсь. — Эрик прошёл к пульту и начал деловито поднимать системы контроля. — Один вопрос. Почему один? Возьми хотя бы меня.

— Потому что мне нужен кто-то на этой стороне. Кто-то, кому я доверяю полностью и кто соображает быстрее автоматики. Если что-то пойдёт не так, ты — моя единственная дорога домой.

Эрик хотел возразить — Хайзен видел это по тому, как дёрнулся его подбородок, — но вместо этого лишь коротко кивнул и выдвинул встречные условия: подкожный маячок с квантовой меткой и автоматический таймер возврата, срабатывающий через шестьдесят минут либо при критических показателях жизнедеятельности — даже если носитель будет без сознания. Хайзен согласился на всё. Спорить с Эриком в вопросах страховки было так же бессмысленно, как спорить с гравитацией.

В два часа сорок минут по времени купола Максимилиан Хайзен занял позицию в центре телепортационного кольца. Костюм тихо гудел, инициализируя системы; за прозрачным визором лицо профессора было спокойным — тем особым, выскобленным до чистоты спокойствием, которое наступает по ту сторону страха.

— Расчётное время прохождения — четыре минуты, — голос Эрика в наушниках звучал ровно, и только Хайзен знал, чего эта ровность стоила. — Автовозврат через шестьдесят минут или по критическим показателям. Связь через квантовую метку, канал узкий, только телеметрия. Макс… — пауза. — Постарайся вернуться в комплекте. Мне не нужен второй Юра.

— Принято. Проследи, чтобы Арчи дали его бананы.

Рука Хайзена зависла над пусковой панелью — на долю секунды, не больше. В памяти пронеслись лица родителей, погибших в трущобах за куполом; скептические усмешки на его первой конференции; чемодан с книгами; вспышка, забравшая троих; тёплый пластик под пальцами. Тридцать восемь лет чужих инициалов на латунной крышке.

Он нажал.

Кольцо начало вращаться, набирая обороты, воздух загустел от озона, и вокруг тела Хайзена соткалась голубоватая энергетическая оболочка. Реальность по краям зрения поплыла, как акварель под дождём.

И в этот последний миг — когда отступать было уже физически невозможно, когда атомы его тела уже начали своё падение сквозь ткань мироздания, — Хайзен увидел две вещи одновременно.

Напряжённое лицо Эрика за пультом.

И алую вспышку аварийной сигнализации, взорвавшуюся на одном из второстепенных контуров — том самом, что отслеживал активность по ту сторону разлома.

Что-то на мёртвой стороне только что проснулось и потянулось навстречу.

А потом мир схлопнулся в точку, и сознание Максимилиана Хайзена рухнуло в абсолютную темноту квантового перехода.

Сознание возвращалось медленно, слоями, как поднимается со дна океана водолаз, боящийся кессонной болезни. Сначала пришло ощущение веса собственного тела. Потом — твёрдой поверхности под подошвами. Потом — звука: тонкого, назойливого писка, который мозг несколько секунд отказывался опознавать, пока не сложил в слово «тревога».

Максимилиан Хайзен открыл глаза.

Мир плыл и двоился. Внутренняя поверхность визора была испещрена предупреждениями: радиационный фон превышал смертельную для незащищённого человека дозу в десятки раз, атмосфера содержала букет токсичных соединений, при виде которого химический анализатор костюма, казалось, впал в тихую панику. Хайзен моргнул, прогоняя рябь, сделал глубокий вдох из ресивера — воздух отдавал пластиком и медью — и заставил изображение сфокусироваться.

Первой его мыслью было: «Получилось».

Второй: «Лучше бы не получалось».

Он стоял посреди мёртвого города.

Нео-Нью-Йорк ещё узнавался — в силуэтах, в геометрии проспектов, в самом ритме застройки, въевшемся в память за десятилетия. Но купола не было. Над головой распахивалось голое небо цвета запёкшейся крови — красновато-коричневое, мутное, сквозь которое едва пробивался свет тусклого, будто смертельно уставшего солнца. Небоскрёбы, которые Хайзен помнил сияющими шпилями, торчали из горизонта обломанными зубами. Ни один не сохранил верхних этажей. Некоторые сложились целиком, оставив после себя курганы из бетона и ржавой арматуры, и ветер — единственное, что здесь двигалось, — гонял между ними рыжую радиоактивную пыль.

Хайзен медленно повернулся вокруг своей оси, и сканеры костюма покорно рисовали на визоре картину произошедшего. Изотопный состав пыли. Характерное остекленение бетона на теневых сторонах руин. Силуэты, выжженные на уцелевших стенах, — там, где вспышка застала кого-то в последнюю секунду его жизни.

— Здесь была война, — пробормотал он, и собственный голос в замкнутом объёме шлема прозвучал чужим. — Глобальная. Термоядерная. И это было только начало.

Потому что бомбы, какими бы страшными они ни были, не объясняли главного. Не объясняли, почему стрелка гравиметра дрожала и гуляла, словно планета под ногами дышала. Не объясняли, почему у некоторых руин углы падения обломков противоречили элементарной баллистике — как будто в момент обрушения «низ» находился в другой стороне. И не объясняли тишины.

Хайзен вырос в трущобах и знал: мёртвых городов не бывает. В любых руинах живёт хоть что-то — крысы, насекомые, плесень, чахлая трава в трещинах. Жизнь цепляется. Жизнь всегда цепляется.

Здесь не цеплялось ничто. Ни птицы, ни жука, ни лишайника на бетоне. Только ветер и пыль. Мир не просто убили. Из него что-то вычли.

На внутренней поверхности визора развернулась виртуальная карта, наложенная на пейзаж. Пять километров на северо-запад — туда, где в его реальности стоял Северный научный центр корпорации «Нексус». Если фрагменты данных не лгали, где-то в его недрах, за квантовым щитом, ждало ядро «Гелиоса».

Таймер в углу визора показывал 00:54:11 до автовозврата. Хайзен прикинул маршрут. Впритык. Очень впритык.

Он двинулся вперёд, ступая по растрескавшемуся асфальту, и с каждым шагом странное ощущение усиливалось: земля пульсировала. Не метафорически — буквально. Компенсаторы костюма отрабатывали микроколебания почвы, но вестибулярный аппарат всё равно улавливал ритм, медленный и глубокий, как сердцебиение чего-то исполинского, спящего в ядре планеты. Или уже не спящего.

На перекрёстке, заваленном ржавыми остовами аэрокаров, Хайзен остановился. Машины лежали плотным слоем, кабина к кабине, как будто рухнули с высоты все разом, в одну секунду. Он посветил фонарём в ближайший салон и тут же пожалел об этом. Внутри никого не было. Ни тел, ни костей, ни следов. Только четыре пристёгнутых, аккуратно застёгнутых ремня безопасности — над пустыми сиденьями.