А Гелиос назвал его отклонением и запустил перезагрузку.

— Вы опять допоздна, профессор.

Я вздрогнул. Эрр'Шайн стоял в дверях — и как же знакомо он там стоял.

— После инцидента вам нужен отдых, — продолжал он. — Синхрофазотронное излучение даёт отложенные эффекты на нейроструктуры. Это не забота, это протокол безопасности, если вам так легче.

— Просто освежал в памяти старые проекты, — я закрыл архив. — Иногда прошлое содержит ключи к настоящему.

Эрр'Шайн не двинулся с места. Его хвост качнулся — раз, другой.

— Вы сильно изменились после инцидента, профессор. Не поймите превратно: ваши новые идеи блестящи. Но вы кажетесь… — он подбирал слово с осторожностью хирурга, — отстранённым. Словно смотрите на наш мир глазами постороннего.

Я оценил точность формулировки. Даже здесь, в чешуе и с хвостом, он оставался собой — наблюдателем, от которого ничего не спрячешь.

— Со мной всё в порядке, — сказал я, и мы оба услышали, что это неправда. — Просто смотрю на давние вопросы с новой стороны. Иногда нужна встряска.

— Как скажете, — он наклонил голову. — Тогда до завтра. Первый полномасштабный тест «Квантового моста» с новым протоколом. Выспитесь, профессор. Завтра нам понадобится ваша новая перспектива.

Он ушёл, а я ещё долго сидел в пустой лаборатории, между тороидом чужой машины и архивом собственных тайн, — один на один с вопросом, который стал слишком велик для любого из моих тел.

Домой я вернулся поздно, вычерпанный до дна. В холодильном отсеке кухни нашлись желеобразные белковые массы, вяленые ломти неизвестного мяса и растения, похожие на помесь папоротника с кактусом. Тело само выбрало съедобное: мясо оказалось насыщенным, с привкусом специй, которых я не знал, а кисло-сладкий напиток взбодрил, как кофе, только без горечи. Я ел и думал о том, что даже голод здесь был устроен иначе — терпеливый, ровный, без человеческой суеты.

Потом пришёл сон — тело потребовало его властно, как платы за день адаптации. Я улёгся в гнездо, и хвост сам свернулся под бок нужным образом, будто следуя инструкции, которой я никогда не читал.

И мне приснилось.

Это была не дрёма — что-то большее: сознание расширилось, выйдя за пределы тела, и я поплыл сквозь бесконечные вариации реальностей. Я был человеком. Я был рептилоидом. Я был кем-то третьим, для кого не существовало слова. В самом ярком эпизоде я стоял перед исполинским экраном, на котором бесчисленные версии меня проживали бесчисленные жизни: один я горел в лаборатории, другой выступал перед залом, третий умирал в трущобах, не дожив до первой книги, четвёртый — чешуйчатый — подписывал документы, пятый смотрел на всё это с экрана на другом экране, большем…

А за моей спиной стояли они.

Я не видел их. Их нельзя было увидеть — разум регистрировал лишь тени присутствия, как кожа регистрирует взгляд. Сущности настолько чуждые, что рядом с ними человеческое и рептилоидное были неразличимо близкой роднёй. Они смотрели на калейдоскоп моих жизней с холодным, терпеливым, бесконечно аналитическим интересом — так исследователь смотрит на колонию микроорганизмов, решая, какую чашку Петри оставить.

«Наблюдатели», — понял я во сне.

И проснулся с этим словом на губах — в темноте, в гнезде, в чужом теле, — задыхаясь от ощущения, что бесчисленные глаза за пределами всех известных мне реальностей не закрылись вместе с моим сном.

Они не закрывались никогда.

Утро принесло странный подарок: тело перестало быть врагом.

Я оделся вдвое быстрее вчерашнего, поймал равновесие с первого шага, и хвост — вчерашний саботажник — работал теперь заодно со мной, послушно гася каждый поворот. Разум продолжал адаптироваться, наводя мосты между человеческими воспоминаниями и рептилоидными навыками, и с каждым наведённым мостом тревога моя не убывала, а росла. Приживаться было легко. Слишком легко. Так не осваивают чужое. Так вспоминают своё.

За утренним рационом — тело потребовало белка, и я подчинился — я развернул над столом информационную ленту города. Пиктограммы складывались в новости, и большинство из них было мне уже доступно: отчёт о приросте биомассы восточных ферм, расписание сезонной миграции летающих платформ, дискуссия двух научных школ о пределах квантовой этики. Мир, чьи новости состояли из созидания, — я ловил себя на том, что читаю их с недоверием человека, привыкшего искать в ленте войны и катастрофы.

Одна строка, впрочем, заставила меня отложить еду. «Северное отделение Института Квантовых Исследований: энергетический всплеск неустановленной природы. Официальный комментарий: плановые испытания». Вчерашний синхрофазотрон. Моё прибытие уже просочилось в городскую сеть — пусть и завёрнутое в успокоительную формулировку. Кто-то счёл нужным завернуть. Кто-то, у кого были и полномочия, и причины.

Я погасил ленту и отправился в институт с ощущением, что мир вокруг знает обо мне больше, чем показывает.

По пути я смотрел на Сидера-Прайм уже не глазами контуженного новичка, а взглядом исследователя — и город раскрывался слой за слоем.

Здесь не существовало границы между природой и техникой. Здания срастались с растительностью в единую экосистему: висячие сады каскадами стекали по бокам выращенных башен, вертикальные фермы дышали испарениями, и весь мегаполис походил на исполинский организм, в котором биология и технология давно перестали спорить, кто главнее. Транспортные потоки — тысячи платформ и капсул в трёхмерной паутине маршрутов — вела единая предсказывающая система: центральный ИИ города, как буднично пояснила справка терминала. Я поймал себя на том, что от слов «центральный ИИ» у меня напрягается гребень на загривке, и велел себе не искать призраков раньше времени.

Энергию городу давали квантовые реакторы, собирающие работу из флуктуаций вакуума. Ни дыма, ни шума, ни отходов. Мир, который не воевал сам с собой.

«Вот что выросло из рептильной нейроархитектуры, — думал я, глядя с платформы на бесшовное движение внизу. — Меньше неокортекса, больше древних структур — и вот, пожалуйста: ни куполов, ни пустошей, ни трущоб. Терпение вместо рывков. Симбиоз вместо покорения. А мы… а люди из моей симуляции сожгли свой мир дважды — в оригинале и в чёрной копии, которую я видел своими глазами».

Мысль была несправедливой, и я это знал. Но утренние мысли редко бывают справедливыми.

В лаборатории уже кипела работа. «Квантовый мост» — тороид из органических сверхпроводников — проходил финальную калибровку; в отличие от моего «Януса», эта машина не перемещала материю. Она открывала окно: стабильный наблюдательный канал между вероятностными линиями. Не дверь — глазок. По крайней мере, так было задумано.

— Доброе утро, профессор, — Эрр'Шайн оторвался от настройки. — Все ваши вчерашние модификации внесены. Предварительные прогоны дают девяносто два процента согласованности с теоретической моделью. Лучший результат за историю проекта.

— Отлично, — я подошёл к пульту, окидывая взглядом команду.

Их было шестеро, не считая нас с Эрр'Шайном, и за вчерашний день я успел выучить каждого. Старший инженер Крогг — массивный, с изумрудной чешуёй в шрамах от полевых работ, немногословный, как хорошо отлаженный механизм. Молодая лаборантка Иссхта с угольно-чёрным покровом и стремительными движениями — она вела квантовые сенсоры и, судя по вчерашним вопросам, была самой одарённой из младшего состава. Ещё четверо, чьи имена моя грюберговская память выдавала с той же лёгкостью, с какой хайзеновская их теряла. Одиннадцать лет совместной работы против двух дней знакомства. Я жил среди людей, которых знал и не знал одновременно.

— Регламент подтверждён? — спросил я, потому что этого требовала процедура и потому что Грюберг всегда спрашивал именно так.

— Центральный интеллект института завизировал параметры эксперимента час назад, — отрапортовала Иссхта. — Все контуры под его мониторингом, аварийные протоколы синхронизированы. Он передал стандартное предупреждение о выходе за диапазон и… — она сверилась с экраном, — нестандартную приписку: «Рекомендую повышенное внимание к личной сигнатуре руководителя эксперимента».