Лаборатория проекта «Янус» занимала целый этаж и представляла собой квинтэссенцию всего, что человечество научилось делать с материей и информацией. В центре — телепортационное кольцо шести метров в диаметре, окружённое генераторами квантового поля и криогенными контурами. У дальней стены — квантовый компьютер, чьё кубитовое ядро, охлаждённое почти до абсолютного нуля, моделировало процессы, недоступные никаким классическим системам. По периметру — проекторы четырёхмерной визуализации, и сейчас все они работали на полную мощность.

Эрик собрал группу в конференц-зоне. Его обычно невозмутимое лицо выражало смесь научного восторга и плохо скрываемой тревоги — сочетание, которое Хайзен за годы работы научился читать безошибочно: значит, данные одновременно великолепны и очень, очень плохи.

— Я прогнал записи с квантовых датчиков через реконструкцию, — Эрик активировал центральный голографический экран, и в воздухе развернулась трёхмерная модель туннеля — светящейся червоточины с неровными, пульсирующими стенками. — Телепортация прошла совершенно не так, как предсказывали модели. Смотрите на топологию канала.

Он увеличил изображение. По внутренним стенкам туннеля бежали странные флуктуации — упорядоченные, ритмичные, похожие на интерференционную рябь.

— Вместо перемещения между двумя точками нашего пространства манекен совершил скачок в область, где наша реальность пересекается с… другой. — Эрик выдержал паузу, давая коллегам осознать сказанное. — И эта другая реальность демонстрирует пугающее сходство с нашей. Датчики зафиксировали береговую линию, совпадающую с Гудзоном. Рельеф Манхэттенского кристаллического основания. Это тот же Нью-Йорк. Но не наш.

— Альтернативная ветвь, — тихо сказал кто-то из ассистентов.

— Или отражение, — так же тихо ответил Эрик. — Мы пока не знаем.

Хайзен медленно обошёл проекцию, вглядываясь в структуру квантовых возмущений. Что-то в их рисунке цепляло его — какая-то неправильность, которую глаз замечал раньше, чем разум успевал сформулировать.

— Сейсмика, — сказал он наконец. — Выведи планетарную активность той стороны.

Эрик нахмурился и развернул на главном дисплее трёхмерную диаграмму. Диаграмма была красной. Не местами — вся.

— Тектоническая нестабильность превышает нашу норму в три-четыре раза. Либо изменилась скорость вращения планеты, либо из ядра исходит аномальная гравитационная волна. Я бы поставил на второе, но тогда я не понимаю, как планета вообще ещё существует.

«По этим данным выходит, что мир на той стороне буквально разрывается на части, — подумал Хайзен, вглядываясь в пульсирующие багровые узлы. — Не метафора. Не гипербола. Планета в процессе разрушения».

— Временное смещение определили? — спросил он вслух.

— Нет. Может, десять лет, может, сто. Реперных точек недостаточно.

— Это не будущее, Эрик, — Хайзен развернул модель, выводя на первый план квантовую сигнатуру канала. — Смотри на характер флуктуаций. Это параллельная линия с иной историей. И она нестабильна. Взгляни на когерентность.

Он ткнул в график, где пульсации квантовой структуры пространства-времени складывались в рваный, затухающий и вновь нарастающий ритм.

— Похоже на… — Эрик прищурился, машинально поправляя очки.

— На резонансный каскад, — закончил Хайзен. — Квантовое эхо. Отголосок катастрофы, которая произошла на той стороне и пробила разрыв в ткани мультивселенной. Что-то настолько мощное, что наш телепортатор, промахнувшись на долю процента, случайно зацепил чужую линию. Мы не открыли дверь, Эрик. Мы нашли пролом. Его проделали до нас — с той стороны.

В конференц-зоне стало очень тихо. Только криогенные контуры установки продолжали свой ровный, ни о чём не подозревающий гул.

А потом на столе перед ними тонко пискнул герметичный контейнер, в котором лежал извлечённый из манекена фрагмент. Автоматический анализатор закончил расшифровку уцелевших ячеек памяти, и над контейнером развернулась голограмма: стилизованное солнце, лучи которого распадались на строки цифрового кода. Под эмблемой проступила надпись — латиницей, на языке, который был им прекрасно знаком:

«ПРОЕКТ "ГЕЛИОС". КОРПОРАЦИЯ "НЕКСУС". УРОВЕНЬ ДОСТУПА: АРХИТЕКТОР».

— «Нексус»? — Эрик подался вперёд. — Макс, «Нексус» существует и у нас. Квантовые вычисления, нейроинтерфейсы. Их Северный центр в пяти километрах отсюда.

— Знаю, — сказал Хайзен, не отрывая взгляда от солнца, истекающего кодом. — Я подавал к ним на грант. Дважды. Отказали.

Он протянул руку и повернул голограмму. На обратной стороне эмблемы, в служебной строке метаданных, значилась дата последнего обращения к ячейке. Если местное летоисчисление той стороны совпадало с их собственным, запись была сделана за шесть часов до того, как фрагмент прибыл в их мир, впаянный в грудь пластикового первопроходца.

Кто-то на умирающей стороне ещё пользовался этой памятью. Совсем недавно.

Следующие три месяца слились для Хайзена в один бесконечный день без рассветов и закатов, размеченный только циклами установки и показаниями датчиков.

Через портал ушли и вернулись десятки объектов. Неорганика возвращалась деформированной — всегда по-разному, словно та сторона каждый раз пробовала новый инструмент. Биологические образцы демонстрировали мутации на клеточном уровне: теломеры хромосом оказывались аккуратно, почти демонстративно перестроены. Подопытные животные — крысы, затем два шимпанзе — возвращались физически невредимыми, и это было хуже всего. Крысы забивались в угол клетки и сутками смотрели в одну точку. Старший шимпанзе, добродушный Арчи, любимец всей лаборатории, по возвращении три дня отказывался от еды, а на четвёртый начал выкладывать из соломы на полу вольера один и тот же узор: круг, а в нём — расходящиеся лучи.

Солнце.

Из фрагментов данных, снятых с датчиков и с уцелевших ячеек «гелиосовской» платы, Хайзен по крупицам собирал картину чужого мира. Их собственный мир — но в линии, где история свернула не туда. Где корпорация «Нексус» довела до предсерийного прототипа искусственный интеллект «Гелиос», систему, почти достигшую самосознания и способности манипулировать материей на квантовом уровне. И где этот прототип так и не был запущен — потому что раньше грянул некий глобальный конфликт, в расшифрованных фрагментах обозначенный одним повторяющимся термином.

«Резонансный каскад».

Термин отсутствовал в научных публикациях обеих известных Хайзену реальностей. Но из контекста складывалось страшное: цепная реакция квантовых возмущений, распространяющаяся по планете и разрушающая саму структуру пространства-времени. Не бомба. Не вирус. Ошибка в фундаменте мироздания, которая, начавшись, уже не останавливается.

И чем глубже Хайзен зарывался в данные, тем отчётливее проступала закономерность, от которой у него холодело в груди: параметры квантового фона их собственной реальности медленно, на сотые доли процента в месяц, сползали к тем же значениям, которые предшествовали каскаду на той стороне.

Они находились на той же траектории. Просто раньше на несколько десятилетий.

— Макс, тебе необходим отдых, — Эрик поймал его в четыре утра над калибровочным стендом, когда Хайзен в третий раз подряд ошибся в простейшем интеграле. — Ты на ногах третьи сутки. После сорока восьми часов без сна когнитивные функции падают на сорок процентов. Ты сейчас глупее меня, а это, согласись, тревожный симптом.

— Нет времени, — Хайзен даже не поднял головы. — Ты не понимаешь. Я видел, что будет. Не предполагаю — видел. Чувствую вот здесь, — он прижал ладонь к груди, где сердце сбоило от переутомления и стимуляторов. — Каскад доберётся и до нашей ветви. Вопрос не «если». Вопрос «когда».

— И как прогулка в мёртвый мир это изменит?

Хайзен поднял воспалённые глаза:

— Там есть ответы. И там есть «Гелиос». Судя по всему, что мы расшифровали, эту систему проектировали именно как стабилизатор — квантовый противовес, способный гасить каскад в зародыше. Они опоздали с запуском на несколько дней, Эрик. Несколько дней. Если я найду ядро и активирую его, мы получим не только их данные. Мы получим работающую модель спасения. Для них уже поздно. Для нас — ещё нет.