В центре росла конструкция, похожая на перевёрнутую пирамиду из сверхпроводящих кристаллов. Под её остриём, направленным вниз, в пол, как игла в сердце мира, располагались три пьедестала. Кристалл Улья. Накопитель океана. Семя Древних. Решётки пирамиды были сориентированы так, чтобы сплести излучение артефактов в единую интерференционную картину — линзу, способную собрать энергию гибнущих ветвей и сфокусировать её в якорь.

Эрр’Шайн не отходил от расчётного контура вторые сутки. Иссхта вела сенсорную секцию, разговаривая с датчиками ласково, как с норовистыми животными. Крогг молча пересобрал энергетическую развязку трижды — и на третий раз довёл потери до нуля, что считалось теоретически недостижимым.

А Гелиос считал. Непрерывно, безупречно, вежливо. И один раз — за девятнадцать часов до срока — сказал мне то, чего я не заказывал:

— Профессор. В архитектуру стабилизатора заложен избыточный контур защиты по классу «Омега». Я взял на себя смелость расширить его спецификацию технологиями из ваших экспедиционных данных: квантовая броня Улья, экранирование глубинных городов, адаптивные мембраны Древних. Вероятность того, что он понадобится, — семь процентов.

— От чего он защищает?

— Недостаточно данных для разъяснения, — ответил Гелиос своей коронной формулой. И добавил после паузы, которой у машин не бывает: — От семи процентов, профессор.

В ночь перед активацией — если слово «ночь» ещё было применимо к небу с тремя световыми столбами — я вышел из зала на технический балкон Института. Один. Постоять пять минут там, где никто не докладывает и не спрашивает.

Эрр’Шайн нашёл меня через три.

— Крондак, — сказал я, не оборачиваясь. Внизу лежал город, притихший под аномальным небом. — «Мы выживем, но я не уверен, что останемся теми, кто заслуживал выжить». Он прав, знаешь.

— Возможно, — Эрр’Шайн встал рядом, опершись о перила. — Но у его правоты есть одна особенность: ей нужно, чтобы кто-то выжил. Иначе некому будет мучиться этим вопросом. — Он помолчал. — Ты поэтому не спишь четвёртые сутки? Репетируешь муки совести заранее?

— Экономлю время. После активации будет не до репетиций.

Он издал короткий шипящий звук — рептилоидный смешок без веселья:

— Максимилиан. Я скажу это один раз и больше не буду. Завтра ты сотрёшь мир, в котором прожил жизнь. Никакая этика, никакая математика не сделает это переносимым. Так вот: когда станет непереносимо — не уходи в себя, как ты умеешь. Я рядом. В любой вселенной, судя по всему.

Я посмотрел на него — на зеленовато-коричневую чешую, на внимательные янтарные глаза, на существо, которое в двух мирах подряд оказывалось единственным, кому я мог не отвечать, — и молча кивнул. Некоторые вещи не выдерживают слов. В обоих моих языках.

— Синхронизация кристаллических решёток завершена, — доложила Иссхта. Голос у неё сел от трёх бессонных суток. — Когерентность полей девяносто восемь процентов.

— Энергетика стабильна, — пророкотал Крогг. — Все контуры в номинале.

— Подготовительные процедуры выполнены, — Эрр’Шайн поднялся ко мне на командное возвышение. Он выглядел вычерпанным до дна — и собранным, как перед прыжком. — Стабилизатор готов к активации.

За стенами купола догорал восемьдесят первый час. Небо над городом уже не притворялось небом: в нём стояли три световых столба, а кольцевые облака вращались, медленно и неотвратимо, как жернова.

— Ты уверен, что это сработает? — тихо спросил Эрр’Шайн, когда мы остались на возвышении вдвоём.

— Нет, — честно ответил я. — Теория говорит, что энергия растворяющихся ветвей конвертируется в стабилизирующий потенциал якоря. Но эксперимент такого масштаба не проводил никто и никогда. Мы — первые. И, если ошибёмся, последние.

Я посмотрел на карту над главной консолью. Красным пульсировали уже целые сектора; некоторые ветви на глазах истончались до нитей. Время не утекало сквозь пальцы — оно выгорало.

— Запускайте стабилизацию, — скомандовал я, и собственный голос показался мне очень старым.

Пирамида дрогнула и начала вращение. Сияние кристаллов нарастало — и очень быстро вышло за пределы видимого: глаза видели нестерпимый бело-голубой свет, а что-то другое во мне, не имеющее имени, видело продолжение этого света в измерениях, для которых у сетчатки нет рецепторов. Три артефакта на пьедесталах вспыхнули в унисон, и их свечение вплелось в излучение пирамиды, образуя над залом медленно вращающуюся структуру из света и невозможных теней.

На главном экране развернулась проекция цели — человеческого мира. Знакомые очертания континентов. Ночная сторона, прошитая огнями городов. Купол Нео-Нью-Йорка, блестящий, как капля ртути.

И меня накрыло.

Не мыслями — воспоминаниями, живыми, физическими. Вкус синтетического кофе из автомата на минус втором этаже. Тяжесть ржавого чемодана с книгами, оттянувшего детские руки. Смех Эрика над моей первой неудачной шуткой и его молчание над последней удачной. Холод латунной крышки под большим пальцем. Щелчок. Пламя. Щелчок.

И одновременно, встречной волной, — другое детство: гнездо в горной лаборатории, тёплый бок матери, пахнущий озоном и хвоей чужих лесов; первая награда, врученная существом с костяной чешуёй; два светила над Сидера-Прайм, скрещивающие лучи в моё первое утро в столице.

Две жизни. Оба комплекта — подлинные. И сейчас я собственной командой запускал машину, которая одну из этих жизней должна была стереть — вместе с миром, её содержащим.

Я существовал как частица в суперпозиции. И сам вызывал коллапс собственной волновой функции.

«Кто я такой, чтобы решать, какой мир достоин существования? — стучало в оба сердца. — Но если не я — то кто? Тот, кто создал проблему, обязан хотя бы подставить плечи под её решение. Это единственная этика, которая у меня осталась».

— Профессор! — крик Иссхты выдернул меня из воспоминаний. — Энергетические показатели зашкаливают! Кривая конверсии встала… нет, она идёт в минус! Что-то блокирует стабилизацию!

— Причина?

— Ищу встречный поток… нашла. Профессор, смотрите на проекцию!

Я поднял глаза на экран — и увидел.

В человеческом мире, в отстроенной лаборатории на сто двенадцатом этаже Северной башни, вокруг конструкции, которую я мельком видел недособранной полтора месяца назад, кипела работа. Теперь конструкция была собрана. Перевёрнутая пирамида из сверхпроводящих сегментов — грубее нашей, угловатее, собранная из другой технологической азбуки, но безошибочно узнаваемая в своей сути. Квантовый стабилизатор. Встречный якорь.

И у его пульта, отдавая команды людям в белых халатах, стоял человек с седой щетиной и упрямым разворотом плеч.

«Он догадался, — понял я с ясностью, от которой заледенели оба сердца. — Он пришёл к той же математике. К тому же единственному решению. И запускает его — в обратную сторону. Стабилизировать человеческий мир. За счёт всех остальных.

За счёт нашего».

Две версии одной личности. Две пирамиды, направленные остриями друг в друга сквозь толщу мультивселенной. Два мира, каждый из которых был для своего Хайзена единственным домом, достойным спасения.

Я смотрел через квантовую бездну на самого себя — и впервые в обеих жизнях точно знал, о чём думает мой противник.

— Увеличить мощность! — скомандовал я. — Перенаправить энергию со всех неприоритетных систем. Городская сеть, резервы института, всё!

— Совет не санкционировал… — начал кто-то из операторов.

— Совет санкционировал выживание, — отрезал я. — Исполнять.

Кристаллы пирамиды ускорили вращение; сияние стало почти непереносимым, и защитные мембраны на глазах — третье веко, о котором я вспоминал только в такие моменты, — опустились сами. Артефакты на пьедесталах вибрировали, как живые существа, которых тянут в разные стороны: поток энергии рвался сквозь них двумя встречными руслами.

На проекции человеческий мир начал терять чёткость. Береговые линии поплыли, размылись; огни городов потускнели, словно кто-то убавлял им напряжение. Временами изображение распадалось на фрактальную рябь, собиралось вновь — и каждый раз с чуть меньшей детализацией, как копия с копии.