Эрр'Шайн взглянул. И повернулся ко мне:

— Это момент вашего возвращения.

— Почти, — я взял со стола кристалл Улья, и его пульс отозвался во всех трёх артефактах разом, и багровые трещины на карте — я готов был поклясться — мигнули им в такт. — Это момент, когда три дара впервые оказались в одной точке пространства. Они резонируют, Эрр'Шайн. Три квантовых узла из трёх миров, собранные вместе, раскачивают барьеры, как солдаты раскачивают мост, идя в ногу.

— Тогда нужно их разнести! Вернуть, уничтожить…

— А если именно этого от нас ждут? — тихо спросил я.

Эрр'Шайн замер.

— Подумай, — продолжал я, глядя, как на карте очередной сектор переползает из жёлтой зоны в красную. — Три цивилизации, не знавшие друг о друге, вручили чужаку три предмета одной технологии. Добровольно. С напутствиями. Кальмары сказали: «Ты уже вне системы». Древние сказали: «Так не ошибаются. Так задумывают». Кто-то очень старательно собирал этот комплект в одних руках, Эрр'Шайн. В моих. И я хочу понять, зачем, — раньше, чем сделаю то, что от меня запланировано.

— Совет, — глухо сказал Эрр'Шайн. — Профессор, теперь мы обязаны созвать Совет Науки. Это уже не наш уровень. Это даже не уровень планеты. Это…

— Мультивселенский, — закончил я. — Да. Созывай.

Он метнулся к коммуникационной панели. А я остался стоять перед картой, на которой красные трещины медленно, терпеливо тянулись друг к другу через тёмные поля вероятностей.

Разум человека. Тело рептилоида. Три артефакта, бьющиеся в один пульс. И где-то за пределами всех слоёв — те, кто не любит, когда трогают стенки их эксперимента.

— Гелиос, — сказал я, не оборачиваясь. — Последний вопрос на сегодня. Восстанови из журнала хотя бы дату, когда была стёрта шестая точка.

Пауза. Короткая, рабочая.

— Запись о стирании отсутствует, профессор. Но я провёл обратную экстраполяцию по деградации контрольных сумм. Область была обнулена приблизительно тридцать лет назад. Плюс-минус восемь дней.

Тридцать лет назад. В дни, когда молодой учёный Максимилиан Грюберг запустил «Вселенную-2» — и его сознание раскололось надвое.

Я медленно повернулся к застывшей эмблеме-солнцу.

— Гелиос. Куда вела шестая точка?

— Я не знаю, профессор, — ответил голос собора. И добавил после паузы, которой не должно было быть: — Но, судя по тому, как тщательно её стёрли, — кто-то очень не хочет, чтобы вы это вспомнили.

Вспомнили.

Не «узнали».

Вспомнили.

Небо над Сидера-Прайм сходило с ума.

Я видел это с транспортной платформы, несущей меня к Залу Совета: кольцеобразные радужные облака, вложенные друг в друга идеальными окружностями, как круги на воде от камня, брошенного с изнанки мира. Световые столбы, встающие из ниоткуда и упирающиеся в ничто. Дважды за время полёта два наших светила — оранжевое и голубоватое — на долю секунды менялись местами, и тени всего города вздрагивали, разворачиваясь в противоход, а потом делали вид, что ничего не произошло.

Квантовые эффекты выходили на макроуровень. Реальность становилась пластичной, как воск у огня. По расчётам Гелиоса, до необратимой фазы резонансного каскада оставалось девяносто шесть часов.

Девяносто шесть часов — на то, чтобы убедить двенадцать самых осторожных существ этого мира совершить самый рискованный поступок в его истории.

Зал Совета располагался под прозрачным куполом на вершине Башни Согласия — круглое помещение с акустикой, выверенной до того совершенства, при котором шёпот слышен в любой точке, а крик не оглушает никого. Полуденный свет, проходя сквозь купол, окрашивал всё в насыщенный пурпур, превращая двенадцать фигур на возвышенных креслах в величественные силуэты. Воздух пах озоном — не от техники; сама атмосфера искрила микроскопическими квантовыми разрядами, и мой раздвоенный язык ловил этот вкус при каждом вдохе: вкус мира, у которого истончается кожа.

Я стоял в центре круга. Один. Так требовал регламент: ответчик отвечает стоя.

— Вы понимаете, что совершили, доктор Грюберг?

Голос председателя Аркуса разрезал тишину, как скальпель. Древний рептилоид с серебристой, почти белой чешуёй восседал прямо напротив; его вертикальные зрачки сузились до тончайших линий.

— Несанкционированная сборка межреальностного устройства. Три самовольных перехода в чужие вероятностные линии. Ввоз неклассифицированных артефактов. И как итог — квантовые разломы, расширяющиеся со скоростью, которой мы не наблюдали со времён Великого Схождения. Вы поставили под угрозу не только наш мир, доктор. Вы поставили под угрозу саму структуру мультивселенной.

Я ощущал, как течение времени вокруг меня то ускоряется, то вязнет — ещё одно следствие нарастающих аномалий: секунды между словами Аркуса растягивались в минуты, а собственный пульс, двойной, разнобойный, казался чужим метрономом. И при этом — странная, кристальная ясность в голове. Словно моя двойственная природа, проклятие последних недель, впервые работала на меня: я видел эту сцену сразу с двух точек — глазами рептилоида, отвечающего перед своим Советом, и глазами человека, который однажды уже стоял вот так перед скептиками целого научного сообщества и выжил.

— С уважением, председатель Аркус, — мой голос прозвучал ровно; я приложил к этому все силы обоих сердец. — Мои действия были продиктованы необходимостью. Квантовые флуктуации между реальностями достигли критического уровня задолго до моих переходов — взгляните на ретроспективу фоновых данных за последние тридцать лет, Гелиос подготовил выборку. Я не создал эту болезнь. Я ускорил постановку диагноза. И сейчас речь идёт не о наказании нарушителя регламента, а о том, останется ли через четверо суток кто-нибудь, кто способен нарушать регламенты в принципе.

По кругу прокатился глухой ропот. Я сделал паузу, глядя, как мои слова отражаются в двенадцати парах вертикальных зрачков. В одних читался скепсис. В других — то, что тщательно выдавали за скепсис, потому что признаться в страхе старейшинам не позволял статус.

— И вы же создали новую угрозу, худшую прежней! — Лита, представительница биотехнологического департамента, подалась вперёд; её изумрудная чешуя переливалась в пульсирующем пурпурном свете. — Артефакты, которые вы привезли, генерируют межреальностный резонанс беспрецедентной силы. Наши датчики фиксируют дрейф фундаментальных констант — констант, доктор Грюберг! — во всей доступной наблюдению области. Вы принесли в дом три пылающих головни и удивляетесь, что запахло дымом.

Я подошёл к демонстрационному столику в центре круга и взял три предмета. Кристалл Улья. Накопитель Тхаал’Вурра. Семя Древних. Они пульсировали в едином ритме — теперь уже не скрываясь, мощно, синхронно, — и их сдвоенное свечение вело себя неправильно: отбрасывало тени туда, где теней быть не могло, словно свет этих вещей подчинялся геометрии иного пространства.

— Эти артефакты — не причина кризиса, — сказал я, поднимая их так, чтобы видел весь круг. — Они его карта. И, возможно, ключ. Каждая из трёх цивилизаций, вручивших мне эти дары, независимо пришла к знанию о структуре мультивселенной. Каждая столкнулась с теми же аномалиями, что и мы. И каждая передала свой инструмент — добровольно, с напутствием, чужаку, которого видела впервые. Совет может считать это совпадением. Я считаю это посланием.

— Посланием от кого? — сухо спросил Аркус.

— Это второй вопрос повестки, — ответил я. — Первый — вот.

Я развернул руку к центральному проектору, и над кругом вспыхнула трёхмерная карта мультивселенной — та самая, которую Гелиос строил из данных моих экспедиций и которую я смотрел теперь по десять раз на день, как смотрят на рентген собственной опухоли. Красные зоны нестабильности расползались по ветвям вероятностей, сливаясь, прорастая друг в друга.

— Смотрите. Зоны нестабильности объединяются в резонансный каскад. Модель даёт девяносто шесть часов — плюс-минус четыре — до полного коллапса квантовых барьеров между реальностями. Не война. Не катастрофа. Растворение самой ткани, на которой вышиты все наши миры. После этого не останется даже квантового эха того, что существовало. Абсолютное ничто — вот с чем мы соревнуемся в скорости.