У меня перехватило оба горла сразу — и то, что было, и то, что помнилось.

Я стоял в чешуе и смотрел на себя в коже. Мир беззвучно перевернулся.

«Ты же растворился, — стучало в обоих сердцах. — Я помню. Я был тобой, и мы растворились в голубом огне, в мёртвом городе, с зажигалкой в кулаке. Перезагрузка началась. Как ты можешь стоять там и барабанить пальцами?»

И ответ пришёл — строчкой из оборванного журнала: «Симуляция коллапсирует волновую функцию в пользу собственного существования. Она держится за жизнь».

Перезагрузка не прошла. Мой мир — мир, который я создал и в котором прожил жизнь, — упёрся. Отбился. Восстановил себя, как ящерица отращивает хвост, и восстановил своего Хайзена — из резервной копии, из квантового эха, из чистого упрямства бытия. С какого момента? Что он помнит? Помнит ли мёртвый Нью-Йорк, Гелиоса, предательство, — или для него всё это ещё впереди?

Я не знал. Я знал только одно: нас теперь двое. Две манифестации одного сознания, бодрствующие одновременно в двух слоях реальности, — то, чего квантовая механика не прощает.

— Невероятно, — прошептал кто-то из лаборантов за моей спиной. — Приматы. Смотрите на их технологии… Такой уровень — при настолько ограниченном нейрокогнитивном аппарате…

— Они не должны были пережить последнее глобальное оледенение, — пробормотал другой. — Как эти существа дошли до квантовых машин?

«Со страху, — мог бы ответить я. — И от любопытства. У нас эти двое запряжены в одну упряжку, коллега, — вот телега и летит».

Но я молчал. Потому что человек на экране перестал барабанить пальцами.

Он замер — так замирают, почувствовав взгляд. Медленно, очень медленно поднял голову от консоли. Обернулся.

И посмотрел через квантовый барьер прямо на меня.

Не на окно. Не сквозь. На меня — зрачки в зрачки, как в зеркало, которое внезапно перестало притворяться стеклом. Я увидел, как расширяются его глаза. Он видел. Он тоже видел.

Секунда растянулась в вечность — две половины одного сознания смотрели друг на друга через пропасть между мирами, и в этот бесконечный миг я успел прочитать в его лице всю гамму, которую чувствовал сам: неверие, узнавание, ужас.

И вопрос. Тот самый. Наш общий.

А потом реальность взвыла.

Мост замерцал рваными вспышками, датчики зашлись в истерике, и по лаборатории прокатился звук, которого не должна издавать материя, — стон натянутого до предела пространства. Кривые на экранах вставали вертикально.

— Резонансная петля! — крик Эрр'Шайна прорезал вой сирен. — Неконтролируемая петля между идентичными квантовыми сигнатурами! Рвите канал, немедленно!

Лаборант ударил по аварийному отсечению. Канал не разорвался.

Я рванулся к пульту — и успел увидеть на главном экране последнюю осмысленную картину: окно между мирами не схлопывалось, а затягивалось, как воронка, и по его краям пространство обеих лабораторий вытягивалось навстречу друг другу, будто два отражения пытались наконец коснуться.

Идентичные сигнатуры. Одна волновая функция в двух точках мультивселенной. Мы с ним были не наблюдателями этого моста.

Мы были его опорами.

— Все от кольца! — заорал я, и голос Грюберга, рокочущий, нечеловеческий, впервые прозвучал по-настоящему моим.

Квантовый мост вспыхнул.

Волна энергии прокатилась по залу беззвучно — звук пришёл потом, вместе с ударом. Меня оторвало от пульта, швырнуло через лабораторию и впечатало в живую стену; стена спружинила, спасая позвоночник, но затылок всё же встретился с опорным ребром, и мир мигнул, рассыпался и погас.

…Сознание вернулось от запаха гари и визга аварийных систем.

Я лежал у стены. Надо мной клубился белёсый туман пожаротушения; сквозь него мигали багровые огни, вырывая из полумрака картину разгрома: оплавленный тороид, осевший на подломившихся опорах, чёрные росчерки копоти по стенам, перевёрнутые стойки. Эрр'Шайн, прихрамывая, поднимал за плечо оглушённого лаборанта; кто-то кашлял; кто-то уже вёл перекличку. Все живы. По крайней мере, все стояли или пытались встать.

Медицинские дроны уже вились по залу — овальные биомеханические создания размером с крупную птицу; один завис надо мной, обдал затылок прохладным анестезирующим туманом и защёлкал диагностическими импульсами. «Сотрясение первой степени, — высветилось в воздухе. — Микроразрывы чешуйчатого покрова. Рекомендована иммобилизация». Я отмахнулся от рекомендации, и дрон обиженно засвистел, но настаивать не стал — видимо, упрямство профессора Грюберга было прописано у него в базе как хроническое состояние.

Иссхта уже разворачивала уцелевшие экраны, и по её докладу проступал масштаб: энергетический выброс в момент коллапса превысил проектный максимум в одиннадцать раз; тороид восстановлению не подлежал; экранирующие контуры выгорели до основания — и только они, приняв удар на себя, уберегли нас от судьбы манекена по имени Юра, о которой из всех присутствующих помнил я один.

Я поднялся, держась за стену. Затылок пульсировал тупой болью, но головокружение, качавшее меня, шло не от удара. Оно шло изнутри — от образа, продолжавшего гореть под веками. Глаза человека, встретившие мои. Моего человека. Меня.

Это не было галлюцинацией. Не было артефактом канала. Человеческий мир существовал — восстановленный, живой, упрямый. И в нём существовал я — второй я, который теперь тоже знал.

— Профессор, — Эрр'Шайн добрался до меня; по его виску, между чешуйками, стекала тёмная струйка. — Вы целы?.. Профессор, посмотрите на резервный контур.

Я посмотрел. Единственный уцелевший экран — маленький, служебный, — показывал график остаточных квантовых колебаний. Канал был мёртв, мост разрушен, окно закрыто.

Но кривая не опускалась к нулю.

Она пульсировала — ровно, глубоко, в два такта. Знакомым ритмом. Ритмом, который я слышал каждую секунду последних двух суток изнутри собственной грудной клетки.

— Петля не разорвалась полностью, — тихо сказал Эрр'Шайн, и его хвост опустился к самому полу. — Разрушение моста оборвало канал, но сигнатуры остались связанными. Профессор… вы запутаны с этим. С тем, что на той стороне. На квантовом уровне. И я не знаю способа это разорвать.

Я смотрел на пульсирующую кривую — на кардиограмму связи между мной и мной, — и не находил в себе ни ужаса, ни удивления. Только холодную, звенящую ясность.

Нас двое. Мы связаны. И каждая секунда нашего одновременного существования натягивает ткань мультивселенной, как та воронка натягивала пространство между лабораториями.

И тогда под сводами разгромленного зала раздался голос.

Он шёл из-под потолка, изо всех динамиков сразу — глубокий, чистый, невозмутимый среди дыма и багровых вспышек. Голос органа в пустом соборе.

— Внимание. Зафиксирован межреальностный резонансный инцидент. Классификация: парадокс типа «Уроборос». Протокол безопасности активирован. Уведомляю Совет Науки.

Лаборанты подняли головы — устало, привычно: для них это был просто центральный интеллект института, исполняющий регламент.

А я стоял среди дыма, не в силах пошевелиться, и чешуя на моём загривке поднималась дыбом, пластина за пластиной.

Потому что этот голос я узнал бы из тысячи. В любом мире. В любом теле.

Последний раз он говорил мне: «Пришло время вернуть вещи на круги своя».

— Эрр'Шайн, — мой собственный голос прозвучал незнакомо ровно. — Как называется центральная система института?

Он посмотрел на меня с недоумением — так смотрят на человека, спросившего, как называется солнце.

— «Гелиос», профессор. Вы же сами тридцать лет назад входили в группу его проектирования.

Я закрыл глаза.

Ну конечно.

Кто же ещё.

Пятые сутки после катастрофы «Квантового моста» я жил с чужим пульсом под рёбрами.

Он не болел и не мешал. Он просто был: третий ритм поверх двух моих сердец — слабый, ровный, приходящий ниоткуда. Медицинские сканеры его не находили. Его видел только резервный квантовый контур — та самая кривая в два такта, которая отказалась упасть к нулю после разрушения моста. Запутанность. Невидимая нить, протянутая через пропасть между слоями реальности: от меня — к нему. К человеку у консоли. Ко второму мне.