Эрр’Шайн помолчал. Потом неловко, по-мужски, положил когтистую ладонь мне на плечо:

— Память — тоже форма существования, Максимилиан. Пока ты помнишь тот мир — он не исчез полностью.

Я накрыл его ладонь своей. Мы сидели так с минуту — два уставших ящера посреди спасённого мира, — и я думал о том, что в любой вселенной, в любом теле, под любым именем этот человек оказывался рядом в самую худшую минуту. Хоть какая-то константа в моей мультивселенной.

Перед тем как подняться, я сделал ещё одну вещь — тихо, между делом, пока зал жил своей послепобедной суетой. Подошёл к пьедесталам, снял с третьего потускневшее Семя Древних и убрал его в герметичный пенал на предплечье — в тот самый, где когда-то лежала латунная зажигалка, а после кристалл Улья. Пенал памяти. Пенал вещей, которые я не готов отдать энтропии.

Искра в сердцевине семени качнулась мне навстречу — я почувствовал это подушечкой пальца, сквозь чешую, сквозь герметик: слабое, терпеливое тепло. «Мы будем с тобой, когда ты встретишь Наблюдателей», — обещали Древние. Они ошиблись только во времени глагола.

Потом я поднялся и подошёл к панорамной стене.

Внизу лежал Сидера-Прайм — целый, живой, вечерний. Два светила садились в разные стороны горизонта, кольцевые облака рассеялись, световые столбы погасли; город зализывал квантовые ссадины и зажигал огни. Мой город. Мой мир. Дом, купленный по цене, которую я буду пересчитывать до конца жизни.

— Гелиос, — сказал я, не оборачиваясь.

— Слушаю, профессор.

— Открывай новый проект. Название — «Мост между мирами». Задача: на основе данных стабилизации разработать технологию безопасного наблюдения за альтернативными вероятностными линиями. Без переходов. Без вмешательства. Только смотреть и учиться.

— Уточните конечную цель проекта.

Я смотрел на город, и где-то на самом дне пустоты, выжженной этими сутками, теплилось что-то крошечное и упрямое — как искра в потускневшем семени.

— Учиться у множества путей эволюции, — сказал я. — И, возможно, однажды найти способ восстановить утраченное. В стабильной форме. В гармонии с нашим миром.

— Принято, профессор, — отозвался Гелиос. — Проект «Мост между мирами» открыт.

И если соборный голос машины прозвучал при этом на четверть тона теплее обычного — я предпочёл считать, что мне показалось.

А в месте, которое нельзя назвать ни пространством, ни временем, по ту сторону всех измерений и всех дверей, бесплотные фигуры собрались вокруг того, что лишь очень приблизительно можно описать как многомерную проекцию только что завершившихся событий.

«Субъект продемонстрировал незапланированный уровень осознанности и волевой коррекции вероятностных линий», — произнесла одна.

«Эксперимент с разделённым сознанием дал значимые результаты, — отозвалась другая. — Итерация с рептилоидной доминантой показала высшую жизнеспособность».

«Результат не окончателен, — возразила третья. — Обе манифестации субъекта боролись за свои реальности с равным упорством при различных когнитивных архитектурах. Рекомендация: человеческую версию не списывать. Сохранить в квантовом резерве для последующих сравнений».

«Согласовано, — решили все, кто был одним. — Резерв утверждён. Наблюдение за основным субъектом продолжить: его потенциал превосходит начальные прогнозы».

И, прежде чем проекция погасла, последняя концепция прошла по их общему сознанию, как рябь по стоячей воде:

«Шестая дверь остаётся запертой. Пока он сам не вспомнит, что держит ключ».

Концепция самости — хрупкая иллюзия органического разума. Пять лет я жил с этой мыслью, как живут с осколком под кожей: большую часть времени не замечаешь, но стоит неловко повернуться — и она напоминает о себе точным, глубоким уколом.

Пять лет я существовал в раздвоенном состоянии: телесно принадлежа миру рептилоидов, ментально оглядываясь на человеческое прошлое, которое по всем законам квантовой физики должно было исчезнуть — и которое я сам, собственной командой, отправил в небытие. Я выбрал. Я существую. Я интегрирован в эту реальность настолько полно, что лишь в редкие минуты тишины передо мной вспыхивают картины утраченного мира — и с каждым годом эти минуты становятся всё реже.

Вот что пугало меня больше всего. Не память. Забвение.

Я стоял у панорамного окна своего кабинета на сто семнадцатом уровне Северной башни — ирония этажности, которую я оценил лишь на второй год, — и смотрел, как просыпается Сидера-Прайм. Два светила поднимались с разных сторон горизонта: сначала большое оранжевое, заливая биоорганические башни медовым светом, потом малое голубоватое, и город на четверть часа обретал двойные тени — тёплую и холодную у каждого моста, каждой платформы, каждого спешащего по своим делам существа. Хвост мой непроизвольно подрагивал в предвкушении дня — рефлекс, который я давно перестал подавлять.

За эти годы произошла тихая, необратимая трансформация. Тело, когда-то бывшее чужим скафандром, стало просто телом. Я больше не спотыкался о собственный хвост, не вздрагивал от двойного пульса, не терялся в хитросплетениях рептилоидной социальной иерархии — я двигался, дышал и думал в этом мире как в своём, потому что он и был моим. Нейронные связи перестроились. Мышечная память вросла. Максимилиан Грюберг перестал быть ролью.

И всё же было нечто неустранимо двойственное в моём существовании — то, что не лечилось ни временем, ни привычкой. Я смотрел на рассвет — и половина меня видела красоту пробуждающегося города, а другая половина видела иное: мельчайшие квантовые флуктуации, дрожь на изнанке реальности, невидимую обычному зрению, но различимую для моего гибридного восприятия. Пять лет назад, после стабилизации, эта способность проявилась впервые — побочный эффект пребывания в фокусе двух стабилизаторов, как предположил Гелиос. Я видел призраков. Тени иных вероятностей, просвечивающие сквозь тонкую мембрану нашей вселенной.

В последние недели призраков стало больше.

— Опять смотришь на рассвет?

Эрр’Шайн вошёл без стука — привилегия, заработанная двумя вселенными, — держа два контейнера с утренним протеиновым коктейлем. За пять лет он раздался в плечах, оброс полномочиями и парой шрамов на репутации, полученных в боях с бюрократией Совета, но манера прижимать планшет к груди осталась прежней.

— Тебя можно часами находить у этого окна, — добавил он, протягивая мне контейнер.

— Всё не могу привыкнуть, как красив город в двойном рассвете, — ответил я, отпивая густую жидкость с привкусом морских водорослей и специй.

Ложь, облегчающая социальное взаимодействие. Я смотрел не на город. Я смотрел на рябь — на тонкую, неправильную дрожь в квантовой подложке утра, которая за последний месяц из случайных всполохов сложилась в подобие ритма. Медленного. Терпеливого. Как чьё-то дыхание за стеной.

Эрр’Шайн хмыкнул и опустился в кресло напротив. За эти годы он вырос из ассистента в полноправного партнёра: под ним ходили три отдела проекта «Мост между мирами», и половина наших прорывов носила его почерк. Дружба наша после всего пережитого стала чем-то большим, чем дружба, — общей несущей конструкцией. Но иногда я ловил в его взгляде странную настороженность, словно он видел во мне нечто, о чём мы оба молчали.

— Ты скучаешь по нему? — вдруг спросил он. — По человеческому миру.

Вопрос вошёл, как игла квантового резонатора, — точно между пластинами брони.

— Иногда, — признался я, отворачиваясь от окна. — Причём по мелочам, вот что странно. Не по городам и не по науке. По вкусу кофе — настоящего, горького, из дрянного автомата на минус втором. По ощущению дождя на коже без чешуи. По тому, как звучит детский смех — у них он звучал иначе, выше и беззащитнее. — Я повёл плечами, разгоняя лишнее. — Но я знаю, что решение было верным. Тот мир был прекрасен и нестабилен. Физика не могла держать две противоречащие вселенные. Кто-то должен был выбрать.