Я отключился.

Просто потому, что если бы слушал ещё минуту, сказал бы что-то, о чём не принято говорить отцам даже в очень плохих семьях.

Кофе в кружке вдруг стал горьким.

Я стоял посреди чужой кухни, в чужой рубашке, с чужой жизнью, уже опасно близко придвинувшейся к моей, и понимал: всё изменилось ночью. Не из-за секса. Чёрт с ним, с сексом. Его можно списать на близость, усталость, сорванную оборону и всё остальное, что взрослые люди используют как оправдательный словарь.

Нет.

Всё изменилось из-за того, как она заснула после. Спокойно. Впервые, кажется, за очень долгое время. И как я лежал рядом, не желая ни уходить, ни думать, ни анализировать. Просто быть.

Это было совсем не в моих правилах.

За спиной послышались шаги.

Я обернулся.

Агата стояла в дверях кухни в моей рубашке — босая, сонная, с распущенными волосами и таким лицом, будто проснулась и сразу вспомнила про реальность. Это выражение я уже начинал узнавать: смесь стыда, настороженности и готовности в любую секунду натянуть броню обратно.

— Доброе утро, — сказала она осторожно.

— Пока неясно, — ответил я.

И, к моему облегчению, она всё-таки слабо улыбнулась.

— Хорошо. Значит, мир ещё не рухнул.

— Не уверен. Просто он пока в коридоре, снимает пальто.

Я подвинул ей кружку.

— Кофе.

— Спасибо.

Она села напротив. Мы молчали секунд десять. Достаточно долго, чтобы оба успели вспомнить ночь. Недостаточно, чтобы притвориться, будто ничего не было.

— Виктор…

— Не надо, — сказал я сразу.

Она подняла глаза.

— Что именно не надо?

— Говорить, что это ошибка, случайность, больше не повторится, и вообще давайте вернёмся к конструктивному формату.

— А если я как раз хотела сказать, что вы прекрасно варите кофе?

— Тогда я начну слишком хорошо думать о себе.

Она выдохнула, опуская взгляд в кружку.

— Я не жалею, — сказала тихо.

И вот эти три слова ударили сильнее, чем любой утренний скандал.

Я тоже не жалел.

И в этом была проблема.

— Я тоже, — ответил я.

Она кивнула. Потом посмотрела на меня уже иначе — внимательнее, тревожнее.

— Но я не знаю, что теперь с этим делать.

— Ничего, — сказал я. — Пока ничего. Не будем делать вид, что обязаны срочно определить всё на свете до завтрака.

— Звучит разумно.

— Иногда я умею.

— Редкий талант.

Вот так мы и сидели, делая вид, что держим ситуацию под контролем. Два взрослых человека, которые, кажется, уже понимали: контроль закончился где-то между её первым поцелуем и моим слишком честным “я знаю”.

Тишину разрезал детский крик из комнаты:

— Мама-а-а! Захар сказал, что Кеша не может спать на подушке, потому что он динозавр, а не аристократ!

Агата закрыла глаза.

— Всё. Сказка закончилась.

— Ненадолго, — сказал я.

Она посмотрела на меня.

И в её взгляде на секунду мелькнуло что-то такое, от чего у меня снова сбилось внутреннее равновесие.

Через пять минут кухня перестала быть местом для сложных взрослых пауз и снова стала нормальной кухней. Захар вошёл первым, увидел меня, увидел Агату в моей рубашке, увидел две кружки кофе и застыл так выразительно, что я почти услышал, как у него в голове рушится несколько подростковых представлений о мире сразу.

— А, — сказал он.

Очень содержательно.

Степан вбежал следом, с Кешей наперевес, и мгновенно оценил обстановку совсем с другой стороны.

— О! — радостно заявил он. — Вы уже поженились?

Агата поперхнулась кофе. Я тоже закашлялся, что, подозреваю, для моего имиджа было вреднее любого пресс-релиза.

— Нет, — сказала она слишком быстро.

— Пока нет, — зачем-то добавил я.

Мы оба посмотрели друг на друга.

Захар медленно сел на стул.

— Прекрасно, — сказал он. — Просто прекрасно. Я даже не буду спрашивать, что тут происходит, потому что боюсь получить честный ответ.

Агата покраснела. Я не знал, что сказать, и потому, как любой по-настоящему взрослый мужчина в момент эмоционального кризиса, решил уйти в бытовую деятельность.

— Кто будет омлет?

— Я! — закричал Степан.

— Я не голоден, — мрачно сообщил Захар.

— Значит, тебе достанется больше всех, — сказал я.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Вы это сейчас серьёзно?

— Нет. Но я умею готовить омлет, а это уже делает меня полезным членом общества.

Степан немедленно влюбился в идею.

— А динозаврам можно?

— Только тем, кто прошёл реабилитацию после травмы хвоста.

— Кеша прошёл!

И вот так, среди яиц, сковородки, детских воплей, запаха кофе и явного подросткового шока, утро окончательно перестало быть сценой после любовной ночи и стало чем-то гораздо более опасным.

Почти семейным.

Именно это меня и пугало сильнее всего.

Потому что на работе всё просто. Там проблема либо решается, либо увольняется. В личной жизни, как выяснилось, механизм гораздо менее удобный.

После завтрака я уехал в офис. Не потому, что хотел сбежать. Потому что должен был. И, честно говоря, потому что мне нужно было на несколько часов оказаться в мире, где таблицы, бюджеты и совещания не смотрят на тебя глазами женщины в твоей рубашке.

Не помогло.

К полудню я уже сорвался на директора одного из филиалов из-за дурацкой задержки поставки оборудования. Не потому, что проблема была серьёзной — серьёзной она как раз не была. Просто внутри всё было уже слишком натянуто. А когда внутри слишком натянуто, люди начинают злиться не на то, что болит, а на то, что ближе.

Марина вошла в кабинет после совещания с папкой документов и посмотрела на меня тем самым осторожным взглядом, которым хорошие помощники смотрят на начальника, если подозревают: ещё одна мелочь — и он кого-нибудь морально расчленит.

— Через пятнадцать минут созвон с юристами, — сообщила она.

— Перенесите.

— Уже.

Я поднял глаза.

— Почему?

— Потому что, судя по вашему лицу, это был бы не созвон, а публичная казнь.

Я коротко выдохнул. Почти засмеялся.

— Ценю вашу деликатность.

— Я стараюсь в интересах компании.

Когда она вышла, я остался один и впервые за день позволил себе признать то, от чего пытался отмахнуться с самого утра.

Я хотел большего.

Не “ещё одну ночь”.

Не “посмотрим, как пойдёт”.

Не “оставим это в пределах контракта”.

Большего.

Её смеха на моей кухне.

Её босых ног на полу.

Её детей, спорящих из-за динозавра.

Шума.

Тепла.

Настоящей жизни, а не её юридически одобренной имитации.

И это было настолько не в моих правилах, что впору было вызывать специалиста. Желательно с хорошими препаратами и крепкой моральной подготовкой.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Агаты.

Мы дома. Захар сказал, что вы не самый худший вариант взрослого мужчины. Для него это почти признание в любви.

Я смотрел на экран секунд пять, как полный идиот. Потом ответил:

Высокая честь. Передайте, что я тоже считаю его не самым простым подростком.

Ответ пришёл быстро:

Это он и так знает. У него лицо специально для сложных судебных процессов.

Я усмехнулся.

И тут же, почти без паузы, пришло второе сообщение:

Виктор… спасибо за утро. И за то, что не сделали его неловким.

Вот тут я уже не стал отвечать сразу.

Потому что хотелось написать что-то опасное. Честное. Что-то вроде: оно не было неловким, потому что с тобой всё слишком настоящее.

Вместо этого я написал:

Не за что. Хотя, если честно, я всё ещё не уверен, что омлет спас ситуацию.

Она ответила почти мгновенно:

Омлет был хорош. Ситуация — пока нет.

Я откинулся в кресле и посмотрел в окно.

Вот именно.

Ситуация пока нет.

И самое неприятное, что мне уже не хотелось её “спасать” в прежнем смысле слова — загнать обратно в формальности, рамки, правила, удобную схему. Мне хотелось её прожить.