Я посмотрела.

И он наклонился ко мне медленно.

Так, чтобы я успела отказаться.

Так, чтобы это было решением двоих.

Не прижал.

Не взял напором.

Просто приблизился, остановился в одном дыхании от меня — и дал выбор.

Вот за это я и пропала окончательно.

Я сама сократила оставшееся расстояние.

Поцелуй был мягкий.

Тёплый.

Неспешный.

Такой, от которого не кружится голова, а становится очень ясно: да, вот это настоящее.

Его ладонь легла мне на щёку.

Моя — на его плечо.

И всё вокруг на несколько секунд стало неважным: река, трава, вечер, деревня, даже собственная осторожность.

Когда мы отстранились, я ещё чувствовала его дыхание у губ.

И не могла не улыбаться.

— Ну вот, — тихо сказал он. — Теперь официально.

— Что официально?

— Теперь я точно не смогу делать вид, что просто чиню вам калитку.

Я засмеялась и уткнулась лбом ему в плечо.

А в следующую секунду от реки раздался радостный вопль:

— Пап! Тётя Вера! Мой корабль утонул, но красиво!

Мы оба рассмеялись.

Я подняла голову, посмотрела на Лизу, машущую нам с мелководья, потом снова на Егора.

И вдруг очень отчётливо поняла одну простую вещь.

Я больше не в отпуске от жизни.

Я в ней.

По-настоящему.

Если хочешь, я могу сразу продолжить и написать главы 13–24 в том же тоне, чтобы история уже уверенно шла к середине романа:

— сближение Веры с Лизой,

— ревность и деревенские сплетни,

— предложение Вере остаться в Берёзовке,

— более яркие совместные сцены,

— прошлое Егора,

— и большой эмоциональный поворот.

Продолжаю в том же тоне.

Фельдшер, коза и один невозможный участковый

После поцелуя у речки мир, конечно, не перевернулся. Куры не понесли золотые яйца, коза Люська не раскаялась, а баба Дуся не перестала совать нос в чужую жизнь. Всё осталось прежним.

Кроме меня.

Теперь, когда Егор появлялся в поле зрения, я уже не могла делать вид, что это просто приятный мужчина с ребёнком и хорошими руками. Теперь это был мой приятный мужчина с ребёнком и хорошими руками. Ну, не совсем мой — формально никто никому клятв пока не давал, но сердце, зараза, уже всё для себя решило и распоряжений сверху не ждало.

С утра я вышла во двор поливать грядки и поймала себя на том, что улыбаюсь как дурочка. Просто так. От воспоминания, как он смотрел, как целовал, как потом нёс плед, а я несла корзинку и старалась не слишком явно светиться счастьем при ребёнке.

— Вот так, Вера, — сказала я помидорам. — Дожила. Разговариваешь с овощами, потому что людям такое счастье показывать неприлично.

Помидоры промолчали.

Фунтик посмотрел с осуждением.

Именно в этот момент за забором послышалось:

— Тётя Ве-е-ера!

По голосу я уже различала Лизу среди всех детей деревни. Там было столько уверенности, что если она меня зовёт, значит, я точно нужна.

Я открыла калитку.

Лиза стояла с букетом ромашек, перекошенной косичкой и очень серьёзным лицом.

— Это вам, — сказала она. — Папа не знал, что цветы надо дарить утром, а я знала.

У меня внутри разлилось такое тёплое, что захотелось обнять сразу обоих — и ребёнка, и отца, который, видимо, топтался где-то поодаль, не зная, насколько уместны полевые ромашки после первого поцелуя.

— Спасибо, — сказала я и присела перед ней. — А где твой папа?

— За углом прячется, — честно сообщила Лиза. — Он сказал, что не прячется, а просто ждёт. Но это одно и то же.

Я не выдержала и рассмеялась.

Егор действительно стоял у забора с таким видом, будто в жизни ловил преступников, мирил пьяных соседей и оформлял протоколы, а вот что делать после поцелуя с женщиной, которая ему нравится, — это уже слишком сложный участок.

— Доброе утро, — сказал он, когда подошёл.

— Доброе. А вы чего, Егор, из-за угла ухаживаете?

— Я не из-за угла. Я давал дочери возможность проявить инициативу.

— Ага. И трусили немножко, — вставила Лиза.

— Лиза.

— А что? — удивилась она. — Это же правда.

Я смотрела на него и понимала, что ещё немного — и начну смеяться так, что меня будет слышно до магазина.

Он тоже не сдержал улыбку.

— В общем, — сказал он, — мы шли на речку. Лиза хочет проверить, не приплыл ли обратно её корабль. И если вы свободны…

— Я занята, — важно сказала я. — У меня серьёзные хозяйственные работы.

Лиза опустила плечи.

Егор посмотрел вопросительно.

Я выдержала паузу и закончила:

— Но ради таких цветов и одной утонувшей корабельной трагедии так уж и быть перенесу их на вечер.

Лиза радостно подпрыгнула.

Егор выдохнул так тихо, будто не хотел показывать, что ждал ответа не меньше дочери.

И вот тут я поняла, что мне очень нравится вот это наше «мы». Ещё хрупкое. Ещё не оформленное словами. Но уже живое.

Если мужчина после тридцати пяти чувствует себя глупо счастливым из-за того, что женщина согласилась пойти с ним к речке, — это, наверное, признак серьёзного поражения.

Или, наоборот, выздоровления.

Я пока не решил.

Вера шла рядом с Лизой, держала в руках ромашки и иногда поправляла дочери косичку так естественно, будто делала это всю жизнь. Не нарочно, не играя в заботу. Просто у неё руки такие — живут раньше головы. Видят, где у ребёнка сбился воротник, где царапина, где грустный взгляд. И сразу тянутся помочь.

Лиза к ней тянулась быстро, легко. С детьми вообще не подделаешь. Они либо чувствуют фальшь, либо льнут всей душой. Моей хватило двух дней, чтобы начать спрашивать:

— А тётя Вера сегодня придёт?

И это было… много для меня.

Не тяжело.

Скорее ответственно.

Потому что когда ты один растишь ребёнка, ты уже не имеешь права на «просто попробовать». Любой человек, которого подпускаешь близко, касается не только тебя.

И всё-таки я подпускал.

С удивительной для самого себя скоростью.

На берегу Лиза сразу побежала к воде искать следы своего вчерашнего флота.

Мы с Верой остались чуть позади.

— Вы сегодня какая-то особенно красивая, — сказал я.

Она покосилась на меня.

— Это потому что мне цветы подарили. Я на ромашках расцветаю.

— Приму к сведению.

— Осторожно. Излишняя внимательность к женщине вызывает привыкание.

— Я уже заметил.

Она на секунду сбилась с шага, потом тихо хмыкнула.

— Вы сегодня смелый.

— Нет. Я сегодня честный.

Это было правдой. После того поцелуя мне стало как-то проще не изображать равнодушие. Всё равно не получается. Да и зачем? Вера не из тех женщин, на которых действует напускная холодность. Она, наоборот, от такой тактики, кажется, только сильнее закрылась бы.

А я не хотел, чтобы она закрывалась.

Лиза нашла в воде какую-то палку и объявила её «капитаном спасательной службы». Потом палка уплыла, и спасать пришлось уже капитана. Мы с Верой смеялись, стоя на берегу, а потом одновременно потянулись поймать дочь за руку, чтобы не ушла глубже.

Пальцы наши соприкоснулись.

Мелочь.

Но после неё Вера посмотрела на меня так, что у меня внутри стало тихо и горячо одновременно.

— Я всё думаю, — сказала она позже, когда Лиза копалась в песке, — как у вас так получается?

— Что именно?

— Быть сразу и строгим, и тёплым. Дети обычно либо боятся взрослых мужчин, либо садятся им на шею.

— Лиза садится, — признал я.

— Это другое. Это любовь по праву собственности.

Она села на плед, поджав под себя ноги.

Я сел рядом.

— А вы? — спросил я. — Вы всегда хотели детей?

Она не ответила сразу. Смотрела на воду.

— Да, — сказала потом. — Всегда. Только жизнь как-то всё время делала вид, что сейчас не до того. То работа, то не тот человек, то ещё что-нибудь. А потом однажды понимаешь, что уже не девочка, а в доме по-прежнему тихо.