— Она иногда приезжает к Лизе, — продолжил он. — Нечасто. Они раньше были близки.

— А сейчас?

— Сейчас Оксана считает, что я неправильно живу.

Я моргнула.

— Это как?

Он усмехнулся безрадостно.

— Например, что Лизе лучше бы расти в городе. Что мне надо было давно перевезти её поближе к “нормальной жизни”. И что… — он замялся на секунду, — что я слишком быстро “развлекаюсь дальше”.

Вот теперь у меня внутри уже не кольнуло, а вспыхнуло.

— Это она так про меня?

— Она не называла тебя по имени.

— Какая деликатная.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Ты злишься.

— А как ты думаешь?

— Думаю, да. Но не из-за неё.

Я сложила руки на груди.

— А из-за чего же?

— Из-за того, что тебя это задело.

Проклятье.

Опять в точку.

Я отвернулась, посмотрела на грядки.

— Мне не нравится, когда меня заранее записывают в женщин, которые пришли “развлекать” вдовца, — сказала тихо. — И ещё мне не нравится, что, видимо, кто-то имеет на тебя моральное право оценивать, как быстро тебе можно жить дальше.

Он долго молчал, потом сказал:

— У неё своя боль. Но это не даёт ей права решать за меня.

Я подняла глаза.

— А ты? Сам не думаешь так?

Вопрос был грубее, чем я собиралась.

Но я должна была его задать.

Он не отвёл взгляд.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, Вера.

И вот тут я выдохнула по-настоящему.

Не потому, что соперница исчезла.

Её и не было.

А потому, что прошлое у него было не мёртвое и не забытое, но и не такое, из которого он не способен выйти ко мне.

Это для меня значило очень много.

— Лиза как? — спросила я уже мягче.

— Напряглась. Она не любит, когда Оксана начинает говорить, как надо. Особенно про меня.

Я сразу поднялась.

— Тогда пойдём.

— Куда?

— К тебе. Будем спасать ребёнка от взрослой женщины в белых брюках.

Он неожиданно рассмеялся.

И я поняла, что всё сделала правильно.

Я не любил, когда Оксана приезжала внезапно.

Не потому что она была плохим человеком.

Нет.

Она любила Лизу, любила сестру, по-своему заботилась о нас все эти годы.

Но её любовь была из тех, что идёт в комплекте с инструкцией, как всем вокруг надо жить.

После смерти Марины она особенно крепко вцепилась в идею, что знает, что для нас правильно. Где Лизе лучше учиться, во сколько её надо отдавать на танцы, почему мне необходимо «думать о будущем стратегически», а не сидеть в деревне, где «девочке нечего делать».

Я не спорил поначалу.

Не было сил.

Потом спорил.

Потом просто стал меньше пускать.

И вот теперь, когда у меня появилась Вера, Оксана, конечно, почувствовала это быстрее всех.

Когда мы вернулись во двор, Лиза уже сидела на крыльце и мрачно ковыряла сандалием доску. Оксана стояла рядом, всё такая же безупречная, и говорила:

— Лизонька, я же тебе добра желаю.

— Я знаю, — буркнула дочь с тем самым тоном, который означал: ещё немного — и начнётся бунт.

Вера вошла во двор не как гостья.

Как союзник.

Спокойно.

Мягко.

С той самой улыбкой, которая не обещает ничего хорошего тем, кто обидел ребёнка.

— Здравствуйте, — сказала она. — Я Вера.

Оксана окинула её взглядом быстро, цепко.

— Уже поняла.

— Вот и хорошо. Значит, на знакомство время тратить не будем, — так же мягко ответила Вера.

Я едва удержался, чтобы не улыбнуться.

Лиза подняла голову, увидела Веру и буквально просветлела.

И это, кажется, не ускользнуло ни от кого.

— Мы с Лизой хотели печь шарлотку, — сказала Вера. — Правда, Лиза?

— Правда! — сразу оживилась дочь, хотя до этого про шарлотку речи не было.

— Так что, если вы не против, я её на часок украду.

Оксана открыла рот.

Закрыла.

Посмотрела на меня.

Я пожал плечами.

— Если Лиза хочет, почему нет.

Лиза уже вскочила и потянулась к Вере рукой.

— Хочу.

И вот тут я совершенно отчётливо увидел, насколько всё уже далеко зашло.

Не между мной и Верой даже.

А между Верой и Лизой.

Это было не про вежливость.

Не про «тётя хорошая».

Это было про доверие.

Оксана, конечно, не могла этого не заметить.

Когда Вера с Лизой ушли к калитке, она тихо сказала:

— Ты уверен, что это разумно?

Я посмотрел на неё спокойно.

— Да.

— Егор, прошло не так много времени…

— Три года, Оксана.

— Я не об этом.

— А я об этом.

Она поджала губы.

— Лизе может быть больно, если эта женщина исчезнет.

Это был честный аргумент.

Самый больной.

И потому единственный, на который я ответил не сразу.

— Тогда я сделаю всё, чтобы не исчезла, — сказал наконец.

Оксана посмотрела на меня удивлённо.

Потому что, видимо, впервые услышала это от меня так прямо.

А я, проговорив вслух, вдруг понял, что это уже не просто намерение.

Это решение.

Шарлотку мы с Лизой действительно испекли.

Ну как испекли. Я месила, резала и следила, чтобы тесто не сбежало из миски, а Лиза героически мешала, сыпала сахар мимо, лизнула ложку, уронила одно яблоко, два раза спросила, можно ли корицу «прямо щедро», и в итоге заявила, что без неё у меня вообще ничего бы не получилось.

— Конечно, — согласилась я. — Я же беспомощная женщина.

— Очень, — кивнула она.

Потом, пока пирог стоял в духовке, мы сидели на кухне и рисовали фломастерами. Лиза рисовала дом, солнце, кота, папу и меня. Причём меня — в жёлтом платье и почему-то с очень длинными ресницами.

— Это кто? — спросила я, ткнув в рисунок.

— Ты.

— А почему я тут как актриса после отпуска в санатории?

— Потому что ты красивая, — пожала плечами Лиза, как будто я задаю странные вопросы.

Дети вообще очень экономно обращаются с тем, что для взрослых бывает целым внутренним землетрясением.

Потом она вдруг посерьёзнела.

— Тётя Вера?

— Мм?

— А ты не уедешь резко?

Рука у меня замерла над листом.

Вот она.

Та самая хрупкая точка, которой я боялась.

Я посмотрела на неё внимательно.

— Я пока здесь, — сказала осторожно. — А дальше… не знаю. Но если что-то важное меняется, я не люблю исчезать молча.

Она кивнула, но я видела: ответ её не до конца успокоил.

— Просто мама тоже сначала была, а потом её не стало, — сказала она совсем тихо. — Я знаю, что это не одинаково. Но всё равно не люблю, когда люди пропадают.

У меня защемило так, что пришлось отвести взгляд на духовку.

Господи.

Маленькая.

Собранная.

Уже научившаяся говорить про потерю без истерики — и от этого ещё больнее.

Я пересела к ней ближе, обняла аккуратно.

— Я не твоя мама, Лиза. И никогда не буду делать вид, что могу её заменить. Но я правда очень тебя люблю. И если в моей жизни будет что-то зависеть от честности с тобой, я выберу честность.

Она прижалась ко мне молча.

Просто посидела так минуту.

Потом деловито шмыгнула носом и сказала:

— Хорошо. Тогда можно я буду тебе иногда говорить секреты?

Я улыбнулась.

— Можно.

— Но не все.

— Это разумно.

Когда мы несли шарлотку к ним домой, я уже понимала: всё становится серьёзнее с каждой такой маленькой минутой.

Не от поцелуев.

Не от деревенских сплетен.

А от вот этого: ребёнок доверил тебе свой страх.

И теперь ты либо идёшь дальше честно, либо вообще не имеешь права делать следующий шаг.

Вечером, когда Лиза уснула, я сидел на веранде один и думал, что Вера каким-то непостижимым образом делает мой дом больше.

Не в смысле стен.

В смысле воздуха.

После шарлотки у нас пахло яблоками и корицей. На столе лежал рисунок, где я был почему-то с зелёными глазами — Лиза вечно подкрашивала меня лучше, чем есть. Рядом стояла чашка Веры, которую она забыла. И от одной этой чашки было ощущение присутствия, как будто она не ушла, а просто вышла в сад.