И вот теперь в Берёзовке появилась Вера.

Женщина, которая держит чужую козу за рога так уверенно, будто это часть её должностной инструкции.

Женщина, которая разговаривает с детьми не сверху вниз, а по-настоящему.

Женщина, при виде которой я поймал себя на мысли, что давно не ждал вечера только потому, что, может быть, увижу кого-то.

Это было странно.

И, если честно, тревожно.

Я не мальчишка. У меня дочь, работа, дом, хозяйство, десяток людей на участке, которые уверены, что участковый должен знать всё, уметь всё и появляться по первому мату за забором.

Мне не до глупостей.

Но когда я сидел у Веры на кухне и пил чай с мятой, мне было так спокойно, как давно не было.

И именно это пугало больше всего.

Спокойствие быстро привязывает.

Утром Лиза проснулась раньше обычного.

— Мы пойдём к тёте Вере? — спросила она, ещё толком не открыв глаза.

Я чуть не подавился кофе.

— С чего ты взяла, что мы вообще куда-то пойдём?

— Потому что ты вчера вернулся и улыбался в кружку, — сонно сообщила дочь. — Ты так только один раз улыбался.

— Когда?

— Когда мама согласилась выйти за тебя замуж.

Я замер.

Дети иногда говорят вещи так просто, что взрослому после этого только и остаётся — стоять с этим в руках, как с полным ведром воды без ручки.

— Лиза, — сказал я осторожно, — тётя Вера просто соседка.

— Пока, — кивнула она и слезла с кровати.

Вот и поговорили.

На работу я ушёл с ощущением, что мой собственный ребёнок видит меня лучше, чем мне бы хотелось.

К обеду мне позвонила тётя Нина и с ходу заявила:

— Егор, ты своей новой фельдшерице скажи, чтоб она не носилась по огородам в босоножках. Она ж городская, ноги себе переломает.

— Моей кому? — уточнил я.

— Ой, не придуривайся. Той, что у Зины поселилась. Она сейчас у Клавдии поросёнка осматривает.

— Поросёнка?

— А кого ещё? Ты думаешь, у нас тут люди одни болеют?

Я прикрыл глаза.

Конечно. Разумеется. Стоило Вере пробыть в деревне меньше суток, как её уже понесли по дворам как переходящее знамя здравоохранения.

Через десять минут я действительно увидел её у Клавдиного дома.

Она стояла на корточках перед визжащим поросёнком и говорила ему тем самым голосом, каким, наверное, можно убедить даже хулигана не лазить в чужой сад.

— Ну что ты, хороший мой. Что ты кричишь, как будто тебя в армию забирают?

Поросёнок не соглашался, но уже визжал как-то уважительнее.

Я остановился у калитки и невольно усмехнулся.

— Добрый день, — сказал я.

Она подняла голову, увидела меня, и на лице у неё мелькнуло что-то такое светлое, что я сразу почувствовал себя лучше, чем минуту назад.

— А, товарищ невозможный участковый, — сказала она. — Пришли арестовать нас за незаконное врачевание?

— Смотря что с пациентом.

— С пациентом всё будет хорошо. Он переел яблок.

— Значит, в хозяина.

С крыльца раздалось возмущённое:

— Егор!

— Молчу, — ответил я.

Вера встала, отряхнула ладони и посмотрела на меня с той самой едва заметной улыбкой, от которой у мужчины внутри что-то делает очень аккуратный, но уверенный шаг вперёд.

— Вы за делом? — спросила она.

— За вами.

Она моргнула.

С крыльца шумно задышали две соседки.

Я понял, как это прозвучало, и добавил:

— В смысле, тётя Нина просила передать, чтобы вы не ходили по деревне в босоножках. Вас уже взяли под наблюдение.

Вера рассмеялась.

И у меня от этого смеха почему-то потеплело в груди так, будто дома печь растопили.

К вечеру второго дня в Берёзовке я уже знала о местной жизни больше, чем собиралась знать за весь отпуск.

Во-первых, у Клавдии Фёдоровны поросёнок Тимофей отличается слабым желудком и сильным характером.

Во-вторых, у тёти Нины сын «золотой, только дурак».

В-третьих, Люська-коза снова пыталась залезть туда, откуда её недавно снимали.

И в-четвёртых, участковый Егор Савельев, вдовец с дочерью, вызывает у меня опасно тёплую реакцию, которая не лечится ни чаем, ни трудотерапией.

Последний пункт особенно раздражал.

Потому что я приехала сюда выдохнуть, есть клубнику с грядки, спать с открытым окном и не думать ни о чём, что может закончиться душевной неразберихой.

А душевная неразбериха уже бодро стучалась в калитку и выглядела подозрительно как высокий мужчина в форме с усталыми добрыми глазами.

Вечером я решила заняться самым безопасным на свете делом — мыть полы.

Полы, как известно, не флиртуют, не смотрят так, что у тебя слабеют колени, и не появляются в голове в самый неподходящий момент.

Я налила воды, закатала рукава и уже собиралась героически бороться с пылью, когда во дворе раздался детский голос:

— Тётя Вера!

Я выглянула в окно.

За калиткой стояла Лиза. Одна. С плюшевым зайцем и видом человека, который пришёл по важному вопросу.

Я быстро вытерла руки и вышла.

— Привет. А ты чего одна?

— Папа с дядей Колей у магазина разговаривает, — сообщила она. — А я пришла посмотреть кота.

— Очень смелая цель. Заходи.

Она вошла во двор так уверенно, будто уже бывала тут раз десять. Дети вообще быстро решают, кто им подходит, а кто нет. И если уж приняли — всё, считай, тебя записали в свои.

Фунтик, увидев гостью, сначала сделал вид, что он дикая и независимая личность, но уже через минуту сидел на лавке и позволял себя гладить.

Лиза гладила осторожно, вдумчиво, как взрослый человек.

— А у вас дети есть? — спросила она безо всякого перехода.

Я даже не вздрогнула. После работы в скорой и детской медицине меня вообще сложно было застать врасплох вопросом. Дети не ходят вокруг темы, как взрослые. Они идут напрямик, ещё и тапочки не снимают.

— Нет, — сказала я спокойно. — Не случилось пока.

— А хотели бы?

Я присела перед ней на корточки.

— Хотела бы.

Она кивнула, как будто это была важная информация для внутреннего протокола.

— Тогда хорошо.

— Что именно?

— Ну… — Она смутилась, что для неё, похоже, было редкостью. — Просто если женщина не любит детей, это сразу видно. А вы любите.

У меня что-то дрогнуло внутри — мягко, больно и светло одновременно.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу, — просто сказала Лиза.

Господи, какие же они прозрачные и точные в этом возрасте.

Я не успела ничего ответить.

Калитка скрипнула, и во двор вошёл Егор.

Вошёл быстро, но без паники. То есть он явно дочь искал, но не так, чтобы рвать на себе рубашку. Видимо, знал: если Лиза куда и ушла, то либо к людям, либо к кошкам. В моём случае совпало.

— Извините, — сказал он. — Я отвернулся на две минуты.

— И за это время ваша дочь успела провести у меня собеседование на пригодность к материнству, — сообщила я.

Он прикрыл глаза и устало потер переносицу.

— Лиза.

— А что Лиза? — удивилась она. — Это же важно.

— Очень, — серьёзно согласилась я. — Особенно в первый визит.

Он посмотрел на меня, и в глазах у него мелькнуло облегчение. Наверное, ожидал, что я обижусь или смущусь сильнее.

А я не обиделась. На детей за правду глупо обижаться.

— Заходите уж, раз пришли, — сказала я. — Я как раз собиралась чай ставить. Иначе ваша дочь ещё решит, что я негостеприимная.

— Она уже, скорее всего, решила, что вы прекрасный человек, — буркнул он.

— Правильно решила, — важно сказала Лиза.

Так у меня в доме впервые оказались они вдвоём.

Егор сел осторожно, будто всё ещё чувствовал себя у меня немного чужим. Лиза освоилась мгновенно и уже через пять минут знала, где лежит сахар и как зовут кота. Фунтик, предатель, пустил её к себе ближе, чем меня в первые три дня после переезда.

Я поставила на стол чай, хлеб, варенье, немного сыра и остатки печенья.

— У вас как-то по-домашнему, — тихо сказал Егор.