Гусь был жив, тёпл, обижен и, кажется, просто обожрался мокрой травы.

— Не умрёт, — вынесла я вердикт. — Но лечить будем режимом и строгостью.

— Это как?

— Воды немного. Еды меньше. И никаких подвигов до вечера.

— Он любит подвиги, — всхлипнул Гришка.

— Все мужчины любят подвиги, — вздохнула я. — А потом лежат и делают вид, что их не предупреждали.

— Это вы про кого? — раздался знакомый голос из-за спины.

Я даже не обернулась сразу.

Потому что уже начинала угадывать его по шагам, по интонации, по той странной внутренней собранности, которая появлялась у меня, стоило Егору оказаться рядом.

— Про гусей, конечно, — сказала я, поднимаясь.

Он стоял у калитки, руки в карманах, без формы — в простой футболке и тёмных брюках. И вот это было особенно нечестно.

Форма хоть как-то дисциплинировала моё восприятие.

А без неё он был просто мужчиной.

Высоким.

Широкоплечим.

С тем самым взглядом, от которого мне уже становилось трудно делать вид, что всё спокойно.

— Доброе утро, — сказал он.

— Смотря у кого, — ответила я. — Меня подняли ради гуся.

— Значит, вы теперь официально сельский доктор.

— Упаси бог. Тут на меня и так уже смотрят с нездоровой надеждой.

Гришка тем временем переводил взгляд с меня на Егора и обратно с таким выражением, будто только что понял что-то очень важное о взрослом мире.

— Егор Николаевич, — спросил он наконец, — а вы теперь к тёте Вере часто ходить будете?

Я чуть не уронила миску с водой.

Егор даже не моргнул.

— А что?

— Да так, — важно сказал Гришка. — Просто если часто, то баба Дуся выиграет спор.

— Какой ещё спор? — насторожилась я.

Мальчишка мгновенно понял, что сболтнул лишнее, схватил гуся и сделал вид, что у него срочные гусиные дела.

Егор посмотрел на меня.

Я — на него.

И мы оба одновременно сказали:

— Даже знать не хочу.

— Хочу, — поправилась я через секунду. — Но не уверена, что психика готова.

Он усмехнулся.

— Ваша психика, Вера, ещё не знает, куда попала.

— Уже подозревает.

Мы пошли обратно вместе. Просто так получилось. У него, оказывается, было дело на соседней улице, у меня — дом и твёрдое намерение хотя бы час ничего не спасать.

По дороге он сказал:

— Лиза спрашивала, можно ли ей зайти к вам после обеда.

— Можно. Но только если она не принесёт ещё одного пациента.

— За это не ручаюсь.

— А вы?

— А я что?

— Вы зайдёте?

Он посмотрел на меня сбоку, чуть прищурившись.

— А если да?

— Тогда, может быть, вам тоже найдётся работа.

— Какая?

Я подумала секунду и сказала самым невинным голосом:

— У меня калитка перекосилась.

Это была полуправда. Калитка действительно слегка осела, но ещё могла жить.

Просто мне хотелось, чтобы он пришёл.

И, видимо, я уже дошла до той стадии женского падения, когда начинаешь придумывать хозяйственные поводы для встречи.

Он понял. Конечно, понял.

Но сделал вид, что нет.

— Посмотрю, — ответил он спокойно.

И вот за это спокойствие мне хотелось то ли поблагодарить его, то ли слегка стукнуть чем-нибудь мягким.

Калитка у Веры была в полном порядке.

То есть не в полном, конечно. Чуть просела, немного скрипела, один нижний угол надо было подтянуть. Но не настолько, чтобы это требовало срочного вмешательства мужчины.

Поэтому, когда я после обеда пришёл с инструментами, Лиза за моей спиной, а Вера на крыльце с выражением лица «ну да, я это и планировала», мне стало подозрительно хорошо.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Здравствуйте, — ответил я.

— А что, без официального “гражданка Лунёва, поступила жалоба на калитку”?

— Я подумал, между нами уже достаточно доверия для неслужебного ремонта.

Она улыбнулась. И в этой улыбке было столько тёплого довольства, будто я принёс не отвёртку с ключом, а ей личное подтверждение чего-то приятного.

Лиза сразу убежала к коту.

Я подошёл к калитке, осмотрел петли.

— Тут дел на двадцать минут.

— Какая жалость, — вздохнула Вера. — Я-то рассчитывала на полноценный трудовой подвиг.

— Если хотите, могу ещё забор покосившийся поискать.

— У меня не забор покосившийся. У меня отпуск.

Я хмыкнул.

— А выглядит так, будто вас с первого дня распределили в местную службу спасения.

— Так и есть. Утром был гусь.

— Уже слышал.

— Господи, у вас в деревне новости быстрее интернета.

— Это потому что интернет иногда пропадает, а бабы у магазина — никогда.

Она рассмеялась и пошла на кухню.

— Раз вы пришли на подвиг, я компот вынесу.

Компот оказался вишнёвый, холодный, в большом кувшине. Лиза пила его, сидя на ступеньке, и болтала ногами.

Вера стояла рядом, придерживая стакан ладонью, и солнце светило ей в волосы так мягко, что я вдруг отчётливо представил, как это могло бы быть — возвращаться вечером не просто домой, а к ней. Видеть её на этом крыльце. Слышать этот голос каждый день. Знать, что Лиза уже тут, рядом, и всем почему-то хорошо.

Опасная мысль.

Слишком домашняя.

Слишком рано.

Я заставил себя сосредоточиться на петле.

— Пап, — вдруг сказала Лиза, — а можно тётя Вера к нам завтра на ужин придёт?

Я чуть не выронил ключ.

Вера медленно повернулась к дочери.

— Это приглашение или дипломатическое давление?

— Приглашение, — серьёзно ответила Лиза. — Я хочу показать вам моего ёжика.

— У тебя же его нет, — машинально сказал я.

— Будет, — уверенно сказала дочь.

— Тогда, может, сначала заведёшь, потом будешь показывать, — предложил я.

— Нет, — отрезала она. — Сначала надо позвать тётю Веру. А то вдруг потом она занята будет.

Вера смотрела на Лизу, а потом перевела взгляд на меня.

И это был тот самый момент, когда мужчина либо делает шаг, либо потом ещё долго злится на себя за трусость.

— Приходите, — сказал я. — Без ёжика тоже можно.

Она чуть склонила голову.

— А у вас что на ужин?

— Смотря, что вы любите.

— Это опасный вопрос.

— Почему?

— Потому что если я скажу “котлеты”, а у вас будут макароны, вы потеряете часть уважения.

— Котлеты будут, — сказал я.

— Настоящие?

— Обижаете.

— Тогда, — произнесла она с едва заметной улыбкой, — я подумаю.

Я знал, что придёт.

И от этого простого знания вдруг стало как-то светлее.

На ужин к Савельевым я собиралась так, будто мне снова восемнадцать, а не тридцать два, и не будто иду к вдовцу с ребёнком есть котлеты, а как минимум на первое в жизни настоящее свидание.

Хотя, если честно, именно так это и ощущалось.

Не потому что он как-то особенно меня позвал. Наоборот — всё было почти по-домашнему. Без пафоса, без намёков, без липкой многозначительности.

И именно поэтому волновало сильнее.

Я трижды переоделась.

Сначала надела голубое платье — слишком нарядно.

Потом льняной сарафан — слишком просто.

Потом вернулась к тёмно-зелёному, которое хорошо сидело на груди и мягко ложилось по бёдрам, не делая вид, что у меня их нет. Потому что чего уж скрывать: бёдра у меня были, талия тоже, и если мужчина этого не ценит — ну и не надо, мимо.

Но почему-то очень хотелось, чтобы именно этот мужчина заметил.

— Ты, Вера, ведёшь себя как дурочка, — сказала я своему отражению.

Отражение смотрело встревоженно, но довольно.

Фунтик сидел на подоконнике и осуждал.

— Не смотри так, — сказала я ему. — Я просто иду в гости.

Кот всем видом показывал, что он-то женщин насквозь видит.

Когда я подошла к дому Егора, дверь открылась раньше, чем я успела постучать.

Он словно ждал прямо за ней.

И, увидев меня, замер на секунду.

Я бы, может, решила, что мне показалось, если бы не этот взгляд — медленный, тёплый, внимательный. Мужской.