— Молчи! — прошипел мужчина, и в этом шипении столько презрения, что даже мне стало не по себе. — Ты знала... стоило тебе... — следующие слова потерялись в стуке ее каблуков по лестнице.

Он что-то еще тихо сказал ей вдогонку, но у меня не получилось расслышать.

Мужчина еще несколько мгновений стоял в дверном проеме, мощный и грозный, смотрел ей вслед. На миг он повернулся в сторону моей двери и… Его взгляд — лед и огонь одновременно. Потом он резко повернулся, хлопнул дверью с такой силой, что даже у меня в квартире задребезжали стекла.

Я покачала головой. К чему мне чужие разборки? И пошла в комнату, к своим коробкам, но мысли все равно невольно снова и снова возвращались к их ссоре. В чем же ее страшная вина? Кроме измены мне ничего не шло в голову. Видимо, по своему бывшему мужу все еще судила.

Время близилось к вечеру, пришлось знатно повозиться, чтобы разложить свои пожитки. Коробки упрямо не желали пустеть, а вещи — находить свои места. Я почти на автомате расставляла книги на пока еще пустующей полке, повесила пару платьев в шкаф, стараясь не прислушиваться к тишине за стеной, той самой, за которой совсем недавно разразилась ссора.

Каждое движение казалось громким в этой непривычной тишине. Руки двигались, а мысли все еще были там, у глазка, перебирали обрывки фраз: "Перешла все границы!", "Как ты могла?!", леденящий взгляд соседа... Что она сделала? Что он считает непростительным? И почему меня это вдруг так задело?

Наконец, самые необходимые вещи были извлечены, остальное я решила оставить на завтра. Тело ныло от усталости — и от физической нагрузки, и от этого странного, липкого напряжения, которое не отпускало с момента ухода Марины и только усилилось после... спектакля за дверью.

Сейчас нужно было сосредоточиться на другом. Мне очень нужна была работа: утром предстояло собеседование, за ним другое, потом третье. И мысль об этом повергала в уныние. Нет, не сейчас. Нельзя было позволить этим странным соседским разборкам и собственной нервозности все испортить. В конце концов, через месяц мне чем-то надо будет платить за квартиру…

Принимала душ, почти ледяной, чтобы смыть пыль переезда и хоть немного остудить навязчивые мысли. Вода била по коже, заставляя дрожать, но зато возвращала к реальности.

Вытерлась, натянула старую футболку и упала на еще не застеленную кровать. Матрас был непривычно жестким, чужая комната пахла свежей краской и пылью. Вздохнула, встала и быстро заправила постель. Выключила свет.

Тьма накрыла мгновенно. Тело устало, но сон не шел. Лежала, уставившись в потолок, которого не видела, и ловила каждый шорох в новом доме. Что-то скрипнуло. Хлопнула дверь где-то в подъезде. Кто-то с шелестом поднялся по лестнице…

А потом — глухой удар о стену. Оттуда. Из его квартиры. Как будто что-то тяжелое уронили. Или ударили кулаком. Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Густая, напряженная. И в этой тишине мое сердце вдруг начало колотиться с новой силой. Трепет вернулся, смешанный теперь не только с любопытством, но и с какой-то первобытной настороженностью. Он там. Один. И явно не спит. И явно все еще зол.

"Завтра собеседования, — сурово напомнила я себе, переворачиваясь на бок и натягивая одеяло до самых ушей. — Спать. Немедленно спать".

Но мысли, вопреки всем приказам, снова и снова возвращались к выпуклому изображению в глазке: его хмурый вид, ее испуганное лицо, звук захлопнувшейся с грохотом двери... И этот последний удар о стену. Что он там делает? Напился и буянит? И смогу ли я вообще уснуть в эту первую, такую тревожную ночь на новом месте, когда за стеной бушует сосед?

Тимур

Пыль. Она въелась в нос, оседала на рукавах черной водолазки. Я перебирал папки с отцовскими чертежами — старые, пожелтевшие, пахнущие временем и табачным дымом, который уже не чувствовался в этой опустевшей квартире. Карандашные пометки его рукой.

«Тимур, проверь расчеты», — всегда проверял. Всегда был рядом. «НордСтрой» — это не просто компания. Это его жизнь. Наша жизнь.

Звонок телефона разрезал тишину. Злата. Голос у нее был странный, виноватый и деловой одновременно.

— Тимур, ты где?

— У отца на квартире.

— Слушай, я… Нам надо поговорить. Я сейчас подъеду.

Поговорили, я продолжил перебирать чертежи, ждал ее. Плохое предчувствие заставляло постоянно поглядывать на дверь. О чем она хочет поговорить?

Спустя полчаса Злата вошла в квартиру, но проходить не стала, остановилась, переминаясь на пороге с ноги на ногу, будто не решалась пройти дальше. Вид у нее был, мягко говоря, взволнованным. Губы, как всегда накрашены ярко-алой помадой, поджаты. Взгляд в сторону, виноватый.

— Так и будешь там стоять? — поинтересовался, смерив ее взглядом.

— Нет, — она покачала головой и прошла в комнату, не снимая обуви. Каблуки простучали по старому паркету.

Злата устроилась на край отцовского кресла, провела пальцем по столу и тут же достала из сумочки пачку влажных салфеток, брезгливо наморщила нос, достала одну салфетку и принялась вытирать руки.

— По поводу доли… — медленно произнесла она и бросила на меня короткий неуверенный взгляд.

Предчувствие сжало горло ледяным кольцом.

— Хватит уже. Говори, — не выдержал я, подошел ближе, чтобы смотреть ей в глаза.

— Я… я продала свою долю в компании.

Из комнаты будто выкачали весь воздух. Стало невыносимо душно, трудно дышать.

Продала.

Слово упало в тишину квартиры с грохотом гранитной плиты.

— Кому? — мой собственный голос показался чужим, низким, опасным.

Пауза. Длинная. Слишком длинная.

— Коновалову, — ответила сестра и опустила взгляд в пол.

Коновалов. Владимир Коновалов. Человек, который десятилетиями строил козни против отца, переманивал клиентов, распускал грязные слухи. Человек, которого отец презирал всей душой. «Акула без чести», — говорил он. И вот теперь его имя зазвучало из уст моей сестры.

— Ты… продала свою долю… Коновалову? — не поверил своим ушам.

Я пошатнулся, не чувствуя под собой ног. Кровь прилила к лицу, ударила в виски, в ушах загудело. Папки посыпались на пол, разлетелись бумаги. Белый хаос на паркете.

Злата тут же вскочила с места. Посмотрела на меня, быстро бледнея. Красивая, в дорогом пальто, на высокой шпильке. Ее глаза — огромные, испуганные, но в них еще теплилось какое-то жалкое оправдание.

— Тимур, послушай… — Она явно собиралась оправдываться, даже шаг вперед сделала.

— Молчи! — Рев вырвался из меня сам собой, эхом ударяясь о стены, где все еще висели старые фотографии. Мы с отцом на стройплощадке. Он улыбается. Я горд.

«НордСтрой» — наше общее дело. Наше наследие.

— Ты осознаешь, что ты наделала?! Коновалов! Злата, это же Коновалов! Отец в гробу перевернулся!

Она вздрогнула, но подняла подбородок. Глупая, жалкая бравада.

— Это моя доля! Он предложил хорошие деньги. Я имела право! Мне на открытие нового салона надо, Тимур! Отца больше нет и я имею право на свободу от всего этого! — она помахала рукой, указывая на бесчисленные папки с чертежами, на пыль, на выцветшие фотографии.

— Свободу? — рассмеялся я, и звук этого смеха — сухой, ломаный — испугал даже меня самого.

Я подошел к ней вплотную. Отметил про себя, как дрожали ее ресницы.

— Ты продала не просто долю, Злата. Ты продала память отца. Ты продала его дело тому, кто годами пытался его уничтожить! Ты предала его! Предала меня! Предала все, что он строил!

— Это не предательство! — закричала она в ответ, слезы наконец покатились по ее щекам. — Это бизнес! Ты всегда жил этим проклятым «НордСтроем», как отец! А я… я хочу жить своей жизнью!

— Своей жизнью? На крови отца? На костях его дела? Что ты вообще в этой жизни заработала сама? — Я до боли сжал кулаки и начал наступать на сестру. Она невольно попятилась к двери.

— Тимур… — ее голос задрожал, но во взгляде не было ни капли раскаяния.