Ну вот. Опять все к себе свела. Речь-то о женщинах была. И прям фу. Не хочу, чтобы на него смотрели.

Ох, ну и летишь ты Лана. Не быстро ли? Так можно и на поворотах не вписаться. Тебе еще в Марком разводиться.

— Детка, — зовет.

Поправляю ремень, поворачиваюсь.

Он угрюмо смотрит вперед.

— Слушаю.

— Мне есть за что воевать? — с кривой улыбкой.

Замираю.

— Почему спрашиваешь?

— Нужно знать, — уходит от ответа.

— Саш, — нервничаю, — я еще развестись должна.

Он резко набирает скорость. Прищуривает глаза, раздувает ноздри. Пугаюсь реакции.

— Я знаю.

— Так что тебе ответить? — отчаянно восклицаю, потому что не понимаю, что должна сделать.

— Ответь честно.

— Саш, я не вру.

— Лана, — хлопает по рулю. Перехватывает. — Я тебя люблю! Это не просто слова. Это правда. Просто знай, прежде чем что-то ответить.

Теряюсь. Значит звонок тот не просто так. Да? Марк там окончательно обалдел? Это же он звонил. Неужели думает, что приму его после измен и всего остального?

— Есть.

Не потому, что брак разрушен. Не поэтому.

Пусть покроет мою бедную голову позор. Вот не могла развестись, а потом уже к другому бросаться нужно. Так порядочные женщины не делают и так далее. А Марк⁈ Разве мужчинам позволительно делать все, что захотят? Почему они менее осуждаемы⁈

И опять дело не в этом.

Дело в Саше. В Булатове. Так что… Это тоже не просто так все.

— Есть за что воевать, — подтверждаю. — Только я не хотела бы войны, Саш. Это честно. Я могу просто развестись и все. Думаю, Марк поймет.

Говорю и сама себе не верю. Какой поймет, разве это про мужа? Он всегда жил и живет сиюминутными порывами. Злой, мстительный. Вряд ли отпустит без скандала.

При любом напоминании о Марке, Сашу взрывает. Он старается не показывать взорванное состояние, контролирует ситуацию, но все равно чувствую, как бомбит. Это не предъява, так называемая, это другое. Не готов делить, не готов возвращать.

Внезапно Булатов паркуется у обочины. Молча сгребает, обхватывает лицо руками. Давяще смотрит. Насквозь пронизывает. Вздрагиваю. Тянусь к нему.

— Сама только что подтвердила. Назад не вернешься. После академии переедешь ко мне. Все. Ясно?

Моргаю.

— А как же… развод и все такое.

— Какое?

— Ну… работа и… я же встречусь там с Марком… чтобы решить.

Сглатывает тяжело. Разит наповал упертостью.

— Я сам все улажу. Если будешь говорить, то только в моем присутствии.

— Ладно, — соглашаюсь, с трудом представляя, что и как может произойти. — Саш, ты чего такой?

Целует. Целует! Так требовательно, что колени подгибаются.

— В академии будет мать Марка. Спешно приехала по расплывчатым вопросам. Ты не особо парься, ладно? У нас с ней отношения не сложились. Наговорит тебе всякого.

Ошарашено хлопаю глазами.

Мать Марка. Нина Андреевна. Моя свекровь.

Ужас!

Коршуном провожаю Лану по академии. Здесь позволить лишнего нельзя. Честь мундира, все дела. Нравственность. Так что как бы не хотелось — без вариантов.

— Бойков, Ярычев и Зверев. Лучшие результаты по боевому самбо. Их смотри в первую очередь, но ты же понимаешь, что… — привычная информация глохнет.

Мгм. Понимаю. Могут не пойти.

Гулкие шаги раздаются по коридору. Идем по разные стороны от руководства. Я задаю вопросы про бойцов. Точнее про предполагаемых ребят выпускников. Коротко внимаю информации одновременно пролистывая папку с данными парней.

Уходить мне первым и это чертовски задевает. Меня вообще все задевает, что Ланы касается. Даже когда она просто удалится в другое крыло работать.

Под кран бы. Залить башку ледяной водой. Хоть чуть остудиться. Надо учиться отпускать.

Нина, мать ее, Андреевна здесь. Прилетела стервятница. По-другому не назвать. Я никогда не делал ставки на отца, никогда не лез в глаза и ничего не просил. Он сам давал то, что считал нужным. А я уже решал брать или нет. Кстати, пользовался немногим.

Деньги отрицал в корне, предпочитал зарабатывать самостоятельно. Подаренную квартиру тоже проигнорил. Сам купил, что захотел. А вот помощь при поступлении в академию принял. И еще помощь для матери принял, когда нужна была операция. Не смог по финансам вытянуть. Курсач зеленый, возможности нулевые.

Но Нинель и это вымораживало. Бастард не заслуживает ничего. Показывала всем видом. Сама звонила и напоминала кто я и что. Курсачом был — слушал. А потом… потом послал. Не в прямую, фигурально. Достала! С того момента мы в состоянии холодной войны. То есть она со мной, не я. Мне наплевать. Давно живу лишь свою жизнь. В чужие не суюсь.

И класть бы на нее, но Лана попадает под удар. Это единственный повод, почему о Нинель в принципе вспоминаю.

— Вам сюда, Светлана, — останавливаемся.

Лана кивает. Она взволнована и сосредоточена. Успокоил ее, но все равно волнуется. Коротко взглянув, уходит. Провожаю любимую взглядом.

— Идем, — торопит в зал Харченко.

Захожу, тихо присаживаюсь на скамью. Сразу вычисляю тройку.

Тренер стоит чуть дальше. Ставит в спарринги.

Определив пару, ловит меня в фокус. Спиной вперед идет. Не глядя, подает руку.

— Здорово, Саш. Приехал бойцов сманивать?

— Привет, Слав, — пожимаю. — Как всегда. Нужны лучшие воины, сам знаешь.

— Знаю, — кивает. — Верютин, — резко, — руку не отдавай, баран. На болевой. Болевой сказал! Не давай! Уходи!

Тот самый Верютин, проморгав момент, руку все же отдает. Пара хлопков по мату. На ковер заходят следующие. Слава, извинившись, уходит к пацанам. Я смотрю в другую сторону. Вычисляю годных.

Тройка стоит самая спокойная. Профессионально спокойно разминается. Затягивают самбовки. Пристально следят за возней на ковре. Один из них залипает особо. Здоровый какой лоб.

— Ярычев, — показывает тренер на ковер.

Хрустнув шеей, безмятежно идет. Ровно шагает, уверенно. Стягиваю куртку. Остаюсь в одной футболке. Снимаю обувь.

— Слав, — тренер оборачивается, — я с ним.

Пожимает плечами.

Ярычев бровью не ведет. Понимает, что по массе и возможностям обхожу, но они меня не первый раз видят, поэтому нормально. Тут принято приезжать таким, как мы и приглашать. Курсачи знают. Идут немногие. Всем охота в теплые кабинеты, но особо борзых мы забираем. Обещаем и в целом обещания свои выполняем.

— Перчатки, — бросает Слава.

Ловлю. Надеваю обрезные.

— Не зассышь? — драконю.

Молчит. Лишь зрачки чуть дергаются.

— Ярычев, — толкаю грубо его перчатки. — Я тебя нежно повалю. Не поломаю, — вывожу на эмоции. — Как там памперс не пора менять?

Слава молчит. Он мои методы знает.

Самый страшный враг в нашей работе — гребаные эмоции.

Буреем сейчас, прокалываемся. То Макс нахероебит, то я. Но у нас в анамнезе много нервишек попорчено, иногда не вывозишь. В оправдание: знаем, где психануть можно, а где нельзя. Морду поломать гандону — это пожалуйста, а когда по горячему шаришься, там сломанная эмоция — прямая линия к смерти. Так что крепкие пацанята нужны, а там подрихтуем.

— Я без него хожу, — ровным голосом выдает. — И Вам советую.

Гля, ты борзота! Какой, а? Иди ж, обниму за геройство. Мне приятно, что борзеет. В ответ авторитетно прищуриваюсь, строю грозную мину.

— Бой!

Налетает молодой резво. Выбивает двоечку сразу. Ухожу в глухую защиту. Хочу понять предел. В ход идут ноги. Ощутимо заряжает по бедру. Внутренний не пропускаю, по внешке оттяжка нормальная. Танцую с ним на татами.

Дыхалочка ровненькая. Сосредоточен. Несмотря на затянувшееся время, взгляд внимательный. Выматываю постепенно. Чуть расслабляется, ловлю момент, подсекаю. Ярычев летит на мат. Захватываю руку, по классике на болевой тащу.

— Выворачивайся, — командую.

Пыхтит. Чуть нажимаю. Сцепив зубы, пытается выйти. Ему сейчас очень больно. Не сдается.

— Ян! Давай, че ты! — орут пацаны.