Не он сам — но через него выход был. Я это знал так же ясно, как знал, что у меня в стакане клюква, а не вишня.

Лера остановилась на полуслове, посмотрела на меня внимательно.

— Гена. Ты тут?

Я улыбнулся — на этот раз честно.

— Прости. Минуту.

— Что такое?

— Идея пришла. По работе.

— Угу.

Она посмотрела на меня долго. Янтарь не сдвинулся. Внутри у меня кольнуло — она терпит мою закрытость, потому что я ей не безразличен. Но терпение это не бесконечное.

— Лер. Я не вру.

— Я и не говорю, что врёшь.

— Но не всё рассказываю.

— Я заметила.

— Я расскажу. Но не сегодня.

— Я подожду.

Она протянула руку через стол, накрыла мою ладонь. Просто положила сверху. Не сжала, не погладила.

— Я тебе доверяю, Гена. Может это и глупо, но доверяю.

— Не глупо.

— Самонадеянная.

— Так точнее.

Я достал телефон. Прямо за столом, при ней, не пряча.

— Можно?

— Звони.

Серёга Панкратов взял трубку на третьем гудке.

— Здорова, Ген.

— Серёга. Привет. Не отвлекаю?

— Не. Сижу с женой, кино смотрим про инопланетян. Они там что-то делят, я еще не въехал.

— Ничего, потом мне расскажешь.

— Слушаю.

Я секунду помолчал.

— Серёга. Завтра. «Берёзка». Час дня. Сможешь?

В трубке стало тихо. Серёга не из тех, кто бросается «да-да-конечно». Серёга умеет держать паузу — он же ЦОДД, у него на работе паузы как раз профессиональные.

— Ты меня на обед приглашаешь, что ли? — наконец хмыкнул он.

— Почти, — улыбнулся я.

— Что значит «почти»?

— Разговор есть. Важный.

Снова пауза. Уже другая, прицельная.

— Гена.

— Да?

— Я тебя много лет знаю.

— Знаешь.

— И ты в последние полгода говоришь со мной таким голосом, какого я раньше у тебя не слышал ни разу.

— Наверное.

— Что-то серьёзное?

— Серьёзное.

— По Дроздову?

— Нет. Крупнее.

В трубке снова молчание. Я слышал, как у него на фоне жена что-то спросила, он коротко махнул в трубку или жестом — там что-то шумнуло, потом всё стихло.

— Хорошо, — сказал он. — В час?

— Да, в час.

— Договорились.

— Спасибо.

Я посмотрел на Леру через стол. Она смотрела на меня. Янтарь стоял ровно.

Лера убрала руку с моей, встала, обошла стол, села мне на колени боком, обняла за шею. От неё пахло мёдом и ромашкой, я уже выучил.

— Гена, — сказала она тихо мне в висок. — Что бы это ни было — береги себя.

— Обещаю.

Мы ещё долго сидели так — она у меня на колене, я с рукой у неё на спине. Где-то на кухне у Леры тихо шумел увлажнитель воздуха, а в моём внутреннем кабинете, тихо, без салюта, аналитик перевернул на доске вторую фигуру. Письма из «Катманду» уже летели по адресам через Дели. Завтра в час дня в «Берёзке» начиналась вторая линия. Параллельная. И я ещё пока не знал, кто именно сидит в той точке, к которой Серёга Панкратов меня выведет.

Но что выведет — знал точно.

Проснулся я от того, что мою руку очень аккуратно приподнимают и пытаются отвести в сторону.

Лера лежала у меня на плече. Мы переплелись до того, что я несколько секунд не мог сообразить, где у меня заканчивается плечо и начинается она. Волосы её разметались по подушке, одна прядь щекотала мне нос. Она осторожно, миллиметр за миллиметром, пыталась убрать мою руку с себя, явно надеясь выскользнуть без шума.

Я прижал её крепче и поцеловал в макушку.

— С добрым утром.

— С добрым, — хихикнула она.

Голос у неё был совсем сонный, низкий, чуть хрипловатый. Она улыбнулась:

— Прости, что разбудила.

— Да я уже и так просыпался, всё равно надо вставать, у меня встреча в час.

— Помню, а с учётом, что мы уснули не так давно, хотела дать тебе ещё поспать немного.

Интерфейс сонно пошёл по её ауре. Янтарь, мягкий, утренний, без единой ряби. По языку прошёл лёгкий привкус — как тот леденец, что бабушка раньше совала мне в карман: молочный, с чуть подгоревшей карамелью по краю. Никакой тревоги, никакой задней мысли. Просто человек, которому со мной хорошо.

Мне и самому от этого было хорошо до неприличия.

Она ещё минуту полежала, потом всё-таки высвободилась. Села на край кровати, подобрала с пола халат, накинула. Волосы собрала пальцами в хвост, перекрутила, что-то взяла с прикроватной тумбочки, заколола. У меня вообще всегда было ощущение, что женщины делают эту операцию при помощи телекинеза.

— Я в душ. Потом завтрак. Минут пятнадцать.

— Угу.

Она остановилась в дверях, обернулась. Посмотрела на меня — лежащего на её подушке, с её одеялом до пояса, с дурацкой ухмылкой на лице. Я и сам почувствовал, что ухмылка у меня именно дурацкая. Ну и ладно.

«Хороша», — проскочила мысль.

— Я всё вижу, — донеслось уже из коридора.

— А что я? Я ниче.

— Ага, я спиной чувствую твой взгляд.

Я остался лежать на спине, заложив руки за голову. За окном начинался московский март, я видел только верхушку сосны и кусочек неба.

Внутри у меня одновременно работали два процесса.

Гена просто радовался. Тело, у которого последние года полтора в плане женщин был один сплошной развод, сейчас лежало в постели, в которой пахло Лерой, и ему — телу — было просто хорошо.

А Макс… помимо полного согласия с состоянием Гены, Макс думал. Мой внутренний неугомонный аналитик, уже листал ежедневник. Час дня — «Берёзка», Серёга Панкратов. До этого надо успеть позавтракать, доехать до Серпухова, переодеться, проверить телефон, прикинуть, что именно Серёге говорить и чего не говорить. Тибетские письма завтра-послезавтра уже запустят новые процессы. Иван молчит.

Я поймал себя на том, что не хочу сейчас об этом думать. Совсем.

И позволил себе минут пять не думать.

Встал, нашёл свои вещи аккуратно сложенными на пуфике у окна — Лера, видимо, в какой-то момент собрала их с пола, потому что я лично вчера их там не складывал. Сходил в душ. Полотенца лежали ровной стопкой, как в хорошей гостинице. Я взял верхнее, оно пахло чем-то цветочным и ненавязчивым.

Под душем стоял долго. Прохладная вода била по плечам, и я смотрел, как капли скатываются с предплечья. Тело Гены за эти месяцы стало другим. Без живота, плечи подобрались.

Спустился в кухню-гостиную босиком, в джинсах и футболке. Тапочки я брать категорически отказался ещё в прошлый раз. Тапочки — это всё, мужик в тапочках в чужом доме уже наполовину прописан.

На столе стояли две тарелки, две чашки, кувшинчик с молоком, корзинка с тонкими тостами. Лера у плиты придерживала сковородку, на ней шипел омлет с помидорами, беконом и сыром. Волосы у неё были ещё влажные, на халате тёмное пятно от воды между лопаток.

— Знаешь, — сказал я, садясь, — я скоро так привыкну.

— А ты думаешь, я буду против?

Она это бросила через плечо, чуть повернув голову, и подмигнула.

— Опасные у тебя заявления с утра, Валерия Сергеевна.

— Это не заявление. Это рабочая гипотеза.

— Гипотезы надо проверять.

— Вот мы и проверяем.

Она поставила сковородку на подставку, разложила омлет по тарелкам. Села напротив. Сделала глоток кофе из своей чашки. И вот тут начался тот самый взгляд, про который я не знаю, как рассказать.

Не оценивающий. Не вопросительный. Не победный — мол, попался, голубчик. И не такой влажный, как в кино, когда героиня смотрит на героя и зритель должен прослезиться.

Просто — тихое обожание. Спокойное, чуть удивлённое самой себе. Как будто она поймала себя на этом чувстве полчаса назад и ещё не определилась, что с ним делать, но прятать уже не собирается.

Янтарь у неё стоял идеальным шаром. Внутри шара — мягкая золотистая точка. Меньше булавочной головки. На языке — тёплое молоко с мёдом.

Я в этих глазах честно несколько раз потерялся за завтрак. Подносил вилку ко рту, смотрел на неё, забывал, что я хотел сделать с вилкой, опускал её обратно. Потом вспоминал и доносил до рта уже без омлета.