И вот тут Инга совершила свою единственную, зато крупную ошибку.

— Ну как же, — сказала она с лёгким смешком, — Рахимов же. Ты сама…

Осеклась. Поздно.

Рябь у неё полыхнула — коротко, ярко, как сварка в темноте, — и тут же схлопнулась обратно под обаятельную улыбку. Вкус меди во рту у меня стал гуще, добавилась горечь. Человек понял, что сказал лишнее, и человек испугался. Не Леры. Своей оговорки.

Лера сидела с прямой спиной. Лицо у неё было спокойное, а вот аура — нет. Янтарь схлынул, золотые искры погасли, и по всему ореолу пошёл серый налёт. Не истерика. Холод. До неё доходило — медленно, неотвратимо, как вода в подвал.

— Я тебе фамилию не говорила, Инга, — сказала Лера медленно. — Я её вообще никому не говорила. Посредник всегда был в тени. Мы с Машей только вдвоём её знали, я её даже в переписке не пишу. Откуда?

— Лер, ну ты что. — Инга всплеснула руками, рассмеялась, но смех вышел на полтона выше. — Ты мне год назад обмолвилась, я и запомнила, у меня память хорошая. Что ты как следователь, ей-богу.

— Год назад я с Рахимовым ещё не работала, — тихо сказала Лера.

Тишина стала плотной. Я сидел, ел салат и не лез. Своё дело я сделал — выложил две вилки фактов, человек сам наделся на обе. Дальше была не моя партия. Дальше Лера должна была пройти сама, иначе грош цена моему вмешательству.

Инга ушла через полчаса.

Ушла красиво — сослалась на раннее утро, на дела, поблагодарила за ужин, чмокнула Леру в щёку, мне пожала руку и сказала, что рада знакомству. Рябь у неё при этом стояла ровной стеной, плотной и собранной. Зверь, который понял, что обложен, и отступает к норе, не показывая спины. На пороге обернулась:

— Лер, ты не накручивай себя, ладно? Устала просто. Созвонимся.

Водитель открыл дверь и она уехала на серебристой иномарке.

Лера закрыла дверь и привалилась к ней спиной. Постояла так, глядя в пол. Потом подняла на меня глаза.

— Что это было, Гена?

— А ты сама как думаешь?

— Я не хочу думать. — Голос у неё дрогнул. — Я хочу, чтобы ты сказал, что я всё придумала. Что она правда запомнила фамилию, которую я где-то случайно сказала.

Я молчал. Врать ей сейчас было бы худшим из всего, что я мог сделать.

— Не придумала, — сказал я тихо.

— Что мне теперь делать?

— Сейчас — ничего. — Я осторожно прижал её к себе. — Сейчас — пирог доесть и спать.

Она всхлипнула и засмеялась одновременно — получилось что-то среднее, мокрое и живое.

— Дурак ты, Гена.

— Есть такое, — согласился я. — Но дурак внимательный. Пойдём, пирог стынет.

Мы поднялись с пола. В гостиной на столе стоял недопитый бокал Инги — она к нему почти не притронулась, ей было не до вина, ей было до цифр. Лера посмотрела на бокал, взяла его и вылила в раковину, не говоря ни слова.

Это сказало больше любых слов. Я промолчал и пошёл резать пирог.

За окном уже стемнело. Где-то в Серпухове под фонарём стояла белая «Веста», у бокса крутилась серая легковая, в Подольске сидел человек, которого мне нельзя обгонять на охоте, а в стеклянной башне в Москве паниковал Артур и уставал его безопасник. Дел была полная голова. Но всё это могло подождать до завтра.

Сегодня надо было доесть пирог с женщиной, которой только что вынули нож из спины. И, что характерно, нож вынул я. Хоть какая-то польза от прибора в голове, кроме мигреней.

— Корочку я срезала, между прочим, — сказала Лера, ставя передо мной тарелку. — Так что не придерёшься.

— Я и не собирался, — сказал я. — Я добрый сегодня.

Она почти улыбнулась.

Пирог мы доели в тишине. Не тягостной — просто в той, когда говорить пока нечего, а молчать рядом уже можно. Лера ковыряла вилкой корочку, отламывала по кусочку, отправляла в рот и снова отламывала. Ела не потому, что хотела есть. Руки занимала, чтобы голова не убежала туда, куда ей сейчас бежать не стоило.

Я налил себе морса, ей подлил вина. Она кивнула, не глядя.

И вот тут её начало снова накрывать. Я увидел это раньше, чем услышал, — янтарь схлынул совсем, по ауре пошла ржавая дрожь, и на языке у меня поднялась полынь с чем-то кислым. Она положила вилку, очень аккуратно, рядом с тарелкой. Слишком аккуратно.

— Десять лет, — сказала она. Голос держался ровно до середины слова, а потом сорвался. — Я ей дочку крестить хотела позвать. Будущую. Которой нет ещё. Понимаешь, насколько я дура?

— Лер.

— Нет, ты скажи. — Она подняла на меня глаза, и в них стояла вода. — Я же не девочка. Я бизнес двадцать лет тащу, я волков на переговорах ела, я Кирилла через суд протащила и не моргнула. А подругу свою в упор не видела. Сидела напротив десять лет и не видела. Что у меня с глазами, Гена?

Слёзы пошли. Не красиво, не кинематографично — она задышала рвано, прижала ладонь ко рту, плечи затряслись. Человек держался весь вечер, при Инге держался железно, а сейчас плотину прорвало.

Я не стал её обнимать сразу. С таким состоянием обниматься рано — захлёбывается человек, ему воздух нужен, а не чужие руки на рёбрах. Я просто пересел ближе, на соседний стул, и положил ладонь ей на спину между лопаток. Не гладил. Просто держал, чтобы она чувствовала — рядом тёплое и своё.

— Дыши, — сказал я тихо. — Никуда не торопись. Реветь сейчас — это нормально и правильно. Реви.

И она ревела. Минуты три, может, четыре. Я сидел и держал ладонь на её спине, чувствовал, как под ребром колотится сердце, как постепенно дыхание выравнивается. Полынь на языке стояла плотной горечью, и я почти радовался ей — значит, боль выходит, не остаётся внутри гнить.

— Я думала, я научилась, — сказала она наконец, вытирая лицо тыльной стороной ладони. — После Кирилла. Думала, теперь-то я умная, теперь-то меня не проведёшь. А меня вон как.

— Тебя не провели. — Я протянул ей салфетку. — Ты увидела. Сегодня. Сама.

— С твоей помощью.

— С моей. — Я пожал плечами. — Ну и что. Одна голова хорошо, две лучше, это даже в поговорку вынесли, до нас с тобой. Ты её десять лет не видела не потому, что глупая. А потому, что ты человеку доверяла. Это не дефект зрения. Это просто значит, что ты умеешь доверять. Паршивое свойство для бизнеса, отличное — для жизни.

Она шмыгнула носом и невесело усмехнулась.

— Софист ты, Гена.

— Есть немного.

К камину мы перебрались сами собой, ближе к десяти. Лера переоделась в домашнее — мягкие штаны, толстый свитер, волосы собрала в небрежный узел. Лицо опухшее, глаза красные, а аура впервые за вечер успокоилась. Серое отступило, янтарь вернулся — усталый, выцветший, но живой.

Я разжёг камин. Берёзовые поленья занялись быстро, затрещали, по комнате пошло сухое тепло. Лера принесла начатую бутылку, я взял второй бокал. Поставил рядом с её.

— Тебе же нельзя, — сказала она. — Гастрит же.

— Сегодня можно. — Я взял бутылку, плеснул себе на два пальца. — Один раз желудок переживёт. А тебе одной пить — нехорошо. Будешь себя жалеть в одиночку, я этого не люблю.

Я сделал глоток. Вино оказалось хорошим, плотным, с тёмной ягодной кислинкой.

Мы сидели на ковре, привалившись спинами к дивану, и смотрели на огонь. На стене над камином висела картина — большая, в тёмной раме, какой-то морской вид. Серая вода, низкое небо, на берегу одинокая фигура спиной к зрителю.

— Это я в Питере купила, — сказала Лера, проследив мой взгляд. — На выставке молодых. Мне продавец полчаса рассказывал, какая тут трагедия и одиночество. Человек на краю мира, всё такое.

— А тебе что виделось?

Она помолчала, покрутила бокал.

— Покой, — сказала наконец. — Мне всегда казалось, что ей там хорошо. Стоит себе, на воду смотрит, и никто её не дёргает. Ни поставщики, ни юристы, ни Инга. — Голос дрогнул на имени, но устоял. — Тишина и вода. Что ещё человеку надо.

Я смотрел на картину и видел другое. Видел Мальдивы, синюю глубину под ластами, манометр на ста пятидесяти барах и воздух, которого вдруг не стало. Серая вода на холсте была мне куда понятнее, чем продавцу с его трагедией.