Блаженство было такое, что я едва не сполз с кресла. Всё утро в челюсти жил саморез — и вот его нет, и тишина в собственной голове оказалась роскошью, которую я раньше получал бесплатно и не ценил.

— Лучше? — спросила доктор, не отрываясь от лотка с инструментами.

— Вы даже не представляете насколько.

— Представляю, — сказала она. — Открывайте.

Следующие полчаса я провёл с открытым ртом, изучая потолочную лампу. Визжала бормашина, шумела вода, слюноотсос деловито хлюпал у щеки, ватные валики меняли друг друга. «Сплюньте». «Открываем». «Потерпите, сейчас неприятно будет». Неприятно не было — было никак, щека и полчелюсти принадлежали кому-то другому.

В кресле, между прочим, отлично думается. Говорить не можешь, телефон недоступен, бежать некуда. Я лежал и перебирал вчерашний пропущенный от «АвтоЛайна». Если Орлов звонит после гаражей — значит, силовой сценарий он пока отложил и пробует разговаривать. Это хорошо. Разговаривающий Орлов предсказуемее молчащего. Вопрос только в формате: предложение продать, предложение войти в долю или вежливое «вы перешли черту». Под бормашину все три варианта раскладывались спокойно, почти уютно.

— Готово, — сказала доктор и отъехала на стуле. — Временную пломбу поставили, прикус сейчас проверим. Накусите бумажку.

Я накусил. Подточили, ещё раз накусил, порядок.

— Анестезия отойдёт через час-полтора, — она стянула перчатки. — Может слегка поныть до вечера, это нормально. Если что — обезболивающее, любое, которое вам подходит. Теперь дальше. Я вас записала на профчистку на следующую неделю, у вас камень приличный. И у вас три кариеса, пока маленькие. Долечить нужно, не затягивайте, вы видели, чем это кончается. Как раз после чистки поставим постоянную пломбу.

— Вот же ж, — сказал я половиной рта.

— Все так говорят, — кивнула она без улыбки, но серебро в её ауре на секунду подёрнулось тёплой золотистой искрой.

На ресепшене я расплатился картой, взял талончик на чистку и вышел на крыльцо.

Апрель снаружи работал на совесть. Солнце, подсохший асфальт, в лужах у бордюра плавало голубое небо. Я решил пройтись до дома пешком — тут идти-то было всего ничего, а после кресла хотелось двигаться.

Полщеки у меня не было. В смысле — была, но чужая, резиновая. Я попробовал улыбнуться своему отражению в витрине «КрасногоБелого» и больше так делать не стал: на меня оттуда посмотрел человек, которому я сам не продал бы и жвачку.

Шёл и прикидывал остаток дня. Никуда не еду. Вообще никуда. Отлежусь, заварю чай и буду пить его через левый угол рта, посмотрю записи с камер бокса, позвоню Толяну. Имею право: человек, переживший пульпит и четыре сделки с недвижимостью за одну неделю, заслужил один диванный вечер.

Уже у дома телефон брякнул эсэмэской.

Я вытащил его на ходу, глянул на экран — и остановился посреди тротуара.

«Елена Д.»

Одно слово: «Дождь».

Кодовое слово. Ускоряемся. Мы договаривались держать связь через защищённую почту, спокойно и без следов, — а это пришло открытой эсэмэской, с обычного номера. Значит, до почты у неё нет времени. Или доступа. И то и другое означало, что у Елены Дроздовой что-то случилось, и случилось сейчас.

Я сунул телефон в карман и прибавил шагу.

До квартиры я добрался на автомате. Половина лица всё ещё была чужая, резиновая, и на лестнице я поймал себя на том, что трогаю щёку пальцем, как трогают языком пломбу — без всякой пользы, просто чтобы убедиться, что она на месте.

Телефон зазвонил, когда я стоял в прихожей в одном ботинке.

«Елена Д.»

— Слушаю.

— Геннадий, здравствуйте. — Голос у неё частил, слова налезали друг на друга. — Олег уехал. Только что, внезапно. Ему позвонили, он собрался за пять минут и умчался на работу. У меня есть полчаса, наверное. Может, меньше. Простите за эсэмэску, я понимаю, мы договаривались через почту, но я не успевала, я…

— Елена. — Я сел на табуретку у двери, так и оставшись в одном ботинке. — Стоп. Дышите. У нас есть полчаса, вы сами сказали. Этого много. Рассказывайте по порядку.

Она выдохнула в трубку. Слышно было, как где-то на её стороне тикают часы.

— Вчера я ездила на Российскую. К Свете. Отвозила деньги и лекарства, как обычно. И там… — Пауза. — Там стояла машина. На углу, напротив дома. Серая, из сервиса мужа. Олег на ней иногда ездит, когда хочет без водителя. Я её знаю, я на ней сама один раз ездила, когда моя была в ремонте.

— Вы уверены, что машина та же?

— Номера те же, на задней двери царапина. Длинная, через всю дверь. Олег тогда ругался на мойщиков неделю. — Голос дрогнул. — Геннадий, она там долго стояла. Я прошла мимо, поднялась к Свете, пробыла час. Спускаюсь — стоит. И рядом мужчина курил. Я его где-то видела. Лицо знакомое, понимаете? Из этих, из его людей. Имени не знаю, но видела точно.

Я слушал и злился на телефонную трубку как на личного врага.

За эти месяцы я разбаловался. Я привык, что собеседник лежит передо мной как открытая вкладка: вот страх, вот ложь лимонной рябью, вот честная тревога. А тут — голос. Просто голос в динамике, без цвета и без вкуса. Дрожит. А что за дрожью? Паника честная или спектакль? Я был слеп, как обычный человек, и обычным человеком быть отвык. Зазнался, называется.

— Елена, что с Олегом? Вы написали «Дождь». Машина у дома — этого мало для кодового слова, вы же понимаете.

— Он изменился. — Теперь она говорила тише. — Недели две как. Спрашивает, куда я езжу. Раньше никогда. Я двадцать лет езжу куда хочу, ему было всё равно, лишь бы ужин был и на приёмах я улыбалась. А тут — «куда ездила, почему так долго, с кем». Вчера взял мой телефон со стола. Просто взял, повертел, положил. Он его три года в руки брал только чтобы переложить с места на место. Цепляется к мелочам. К дочери цепляется, к супу, к тому, что я окно открыла. Он что-то знает, Геннадий. Или вот-вот узнает. Я это чувствую так же ясно, как вас сейчас слышу.

Я потёр переносицу. Аналитик внутри уже разложил картинку, и картинка получалась поганая. Машина у дома Светланы — это разведка. Мужчина рядом — наблюдатель. Вопросы к жене — проверка периметра. Дроздов пока не знал, он подозревал или просто дергался. Между этими состояниями — дистанция в одну удачную слежку.

— Хорошо. Слушайте меня. Если бы он знал наверняка, он бы вёл себя иначе. Тихо. Подозревающий человек шумит и цепляется, знающий — молчит и готовится. У нас есть время. Немного, но есть.

— Вы уверены?

— Я на этом съел не одну собаку. — Про то, в каких переговорных и с какими ставками я ел этих собак, уточнять не стал. — Теперь задача. Мне нужен день, когда у Олега плотный график. С утра и до вечера. Заседание, выезд, банкет, что угодно, лишь бы он физически был занят и далеко от Российской. Узнайте и сообщите. Через почту, как договаривались.

— Вы сможете их увезти? — Она спросила это почти шёпотом. — Спрятать так, что он не нашел ни её ни ребёнка?

— Смогу. Еще не знаю как, но смогу.

— Хорошо. — Она помолчала. — Спасибо. Я узнаю про график сегодня же, у него календарь на холодильнике висит, он по старинке… Всё, машина у ворот. Всё.

Гудки.

Я сидел в прихожей, в одном ботинке, с резиновой щекой и трубкой в руке. Анестезия отходила, в десне начинало тупо подныватть, и это было даже кстати — возвращало в реальность.

Партия продолжалась. Теперь ходы надо было делать быстро и без права на ошибку.

Ройтману я позвонил в начале восьмого. Он взял после второго гудка.

— Геннадий Дмитриевич. Чем обязан в столь поздний час?

— Не поздний же ещё, Герман Аркадьевич.

— Всё верно, для моих клиентов рабочий день заканчивается в девять. Вы укладываетесь. Слушаю.

Я изложил. Коротко, по пунктам: машина, наблюдатель, перемена в поведении Дроздова, кодовое слово. Ройтман слушал молча, только раз щёлкнула зажигалка.