На переднем плане — рябиновый куст. Тот же куст, который я подвязывал позапрошлой осенью толстой бечёвкой к деревянному колышку, потому что его повело набок после октябрьских дождей. Я помнил каждую ветку, потому что час провозился с этой бечёвкой, пока бабушка кричала с крыльца, чтоб я не возился, она и сама бы. Сейчас рябина стояла голая, без листьев, но узнаваемая полностью.

За калиткой виднелся край зелёной крыши. Той, которую перекрыли позапрошлым летом. Угол сарая, кусок штакетника, кривоватая верхняя планка, которую тогда не поменяли.

На крыльце — рыжее пятно. Маркиз. Развалился на половике, как сытый барин, лапы кверху. Спит.

В дальнем углу кадра — силуэт. Бабушка в платке. Стояла спиной к фотографу, тянулась руками вверх, вешала что-то на верёвку. Простыню. Белую. Я разглядел край ткани, прищепку в её пальцах.

Под фотографией — короткая строка текста.

«Красивая деревня. Тихая. Уютная. Хотелось бы, чтобы такой и оставалась. И.»

Я стоял у машины с телефоном в руке. Холодный воздух заходил под куртку, я этого почти не чувствовал. Аналитик внутри меня молчал ровно две секунды. Потом включился сухо, без эмоций, как диктофон.

Иван не угрожает. Иван показывает.

Это другая категория. Угроза — это «отдай, а то». Угроза — слова, которые можно записать, переслать адвокату, отнести в полицию. А тут — фотография деревенской калитки и нейтральный текст про красивую деревню. Никакого «иначе». Никакого «если». Никаких красных кружков вокруг бабушкиного силуэта. Чистая информация. Я знаю, где она. Я был там.

От этого холодело сильнее, чем от прямой угрозы. Прямую угрозу можно отбить. На такую — отвечать нечем.

Я свёл два пальца на экране, увеличил картинку. Бабушка на месте, прищепка в руке, простыня наполовину поднята. Не смотрит в сторону дороги. Не знает, что её снимают.

Развёл пальцы, увеличил рябиновый куст. Тот самый колышек, моя бечёвка, узел в две петли.

Я медленно опустил руку с телефоном.

Цепочка восстанавливалась без усилий. Иван приезжал ко мне в Серпухов в чёрном Ленд Крузере. Иван знал про флешку. Я отправил три письма из «Катманду», чтобы выиграть время и сбить Каспаряну прицел. Каспарян, видимо, прицел сбить не дал и отыграл встречную партию. Через Ивана. Через человека Ивана. Через человека человека Ивана — мне без разницы, цепочка не важна. Важно одно. Кто-то подошёл вплотную к бабушкиному забору, поднял телефон на уровень глаз и нажал спуск.

Я почувствовал, как пальцы сжали корпус телефона до того, что заскрипел пластик чехла.

Гена внутри меня заорал. Гена не умел красиво формулировать, Гена умел только реагировать телом. У него закололо в висках, заломило затылок, скрутило в животе. Ехать. Сейчас. Прямо сейчас, ночью, не дожидаясь утра. Заводить авто, лететь по М2 на юг, в Тулу, через Воротынск, до Дубков. Будить бабушку, заворачивать в одеяло, везти оттуда к чёрту, куда угодно — к Лере, в Москву, в Анапу, в любую точку, где нет рябинового куста и зелёной крыши.

Макс внутри меня держал Гену за горло.

Думать. Сначала думать, потом ехать. Если рвануть сейчас, на эмоциях, без плана, — я приведу хвост прямо к бабушке. Меня для того и пугают, чтобы я дёрнулся. Им нужна реакция. Чем громче реакция, тем понятнее картина. Сейчас они снимают рябиновый куст, потому что точно не знают, кто я. Знают только, что Геннадий Петров странный, не по карману, не по легенде. Если я ночью полечу в Дубки на белой Киа, они получат подтверждение. И тогда снимок калитки превратится из визитки в исполнительный лист.

Я заставил себя сделать вдох. Длинный, медленный, через нос. Воздух пах резиной и подсыхающим асфальтом. Где-то далеко на трассе гудели фуры.

Аналитик уже раскладывал доску. Что у меня есть в радиусе ближайших часов. Я. Машина. Сергей Панкратов с его ЦОДД. Виталик с Крузаком — соседский ВДВшник, который умеет махать руками, но не умеет молчать. Ройтман с Тверской — слишком далеко, слишком юридический, не для такого. Лера — нельзя втягивать ни при каких обстоятельствах. Романов — отец, неделя знакомства, тоже мимо. Из тяжёлых вариантов — никого.

А лёгких вариантов и не бывает.

Я сел в Киа, захлопнул дверь. Ключ дрожал в пальцах. Я положил его на колено, посмотрел на собственную руку. Она дрожала. Не сильно, но видимо. Я почему-то отметил это с холодным интересом, как чужое.

В тридцать восемь у Макса Викторова руки не дрожали никогда. Ни на сделке по никелю в Норильске, ни в Куршевеле перед знакомством с тогда ещё новой Марго, ни даже в момент, когда регулятор на двадцати трёх метрах перестал подавать воздух. Рука Макса всегда лежала ровно, потому что у Макса не было такой ситуации, когда фото его бабушки присылали в мессенджере с неизвестного номера.

Я перевёл дыхание, поднял ключ, вставил его в замок. Мотор завёлся с первого поворота. Приборка засветилась оранжевыми циферками. На дисплее магнитолы запоздало моргнула магнитола — машина запомнила утренний плейлист с поездки к Лере. Я тыкнул кнопку, выключил звук. Не сейчас.

Сдал назад, развернулся во дворе бокса, выехал на Московское шоссе.

Поток уже редкий. Полвосьмого, рабочая суббота закончилась. Я поехал к дому, в сторону Ворошилова, потому что больше пока ехать было некуда. Решения такого уровня в движении не принимают.

В голове крутились куски. Письмо в «Катманду» ушло. К швейцарскому комплаенсу должно было прийти во вторник-среду. Звягинцев и Аркадий Львович письма получат примерно тогда же. Артур должен был услышать про монастырь Бутана от своих проныр в течение трёх-четырёх дней. Значит это не реакция на письма. Сфотографировать бабушку это инициатива Ивана.

Я ехал по пустой улице. У светофора на Ворошилова я остановился, поставил ручник, опустил руки с руля на колени. Достал телефон. Открыл сообщение ещё раз.

Калитка. Рябина. Зелёная крыша. Маркиз на половике. Силуэт в платке.

Подпись. «И.»

Без точки в конце фразы про деревню. Точка только после буквы. Аккуратно. Профессионально и без эмоции.

Светофор переключился на зелёный. Сзади никого не было, я постоял ещё секунду. Потом мягко отпустил ручник и поехал.

В затылок медленно вползла одна короткая фраза. От неё стало по-настоящему холодно — не от холодного воздуха через приоткрытое окно, а изнутри, из самого основания черепа, оттуда, где у тела хранится древний животный страх.

Весь мой тибетский дзен только что закончился.

Домой я ехал по Московскому шоссе на шестидесяти, в правом ряду, как пенсионер на «копейке». Не от страха получить штраф — просто на медленной скорости мозг работал лучше. Аналитик внутри уже разложил картонную коробку с фактами и сейчас перекладывал их по порядку, методично, без лишних эмоций.

Факт первый. Иван знает про Дубки. Знает не вообще, не «у вас там бабка в деревне», а конкретно — рябиновый куст, зелёная крыша, силуэт в платке. Снимали не с дрона, не со спутника, а руками, метров с пятнадцати, в полный рост. Значит, человек туда доехал, постоял у дороги, сделал фото, развернулся и уехал. Скорее всего, прошёл мимо как дачник, без шума.

Факт второй. Чтобы туда доехать, надо знать адрес.

Вот тут начиналось интересное.

Дубки — это не точка на карте, которую гуглят за минуту. Это глухая деревня в Тульской области, три жилых дома, остановка автобуса в полутора километрах, ни одного указателя. Геннадий Петров не имел к Дубкам никакого отношения. Никогда. У Гены вся родня по матери осела в Алексине, по отцу — как оказалось совсем недавно, в Москве и Воронеже. В Дубках жила бабушка Зина. Бабушка Макса.

Я прокатил руль ладонью на повороте и почувствовал, как в животе сжалось.

Связь между Максом Викторовым и Дубками — точка, которой быть не должно. Если её нашли, значит, потянули за нитку с моей стороны. Откуда?

Вариант первый. Артём. Помощник, который покупал бабушке «Микардис» по тройной цене. Молодой парень, фамилию я даже сейчас не помнил, помнил только, что он отчитывался раз в полгода по аптеке. Если СБ Каспаряна подняла платёжки Викторова за пять лет, Артём всплыл бы как одна из ста мелких статей расхода. Дальше — пара вопросов с пристрастием, и Артём рассказал бы всё, включая адрес, описание калитки, цвет крыши и кличку кота. Парень не герой, парень — мой бывший негласный помощник на отдельном гонораре. Логично, скучно, выполнимо за неделю.