Карандаш бегал по картону, выписывая цифры. Я смотрел через плечо. Считал он быстро, без накруток, видно было сразу — металл по реальной цене, работа по дням, ничего лишнего не приписано.

Сумма вышла разумная. Честная сумма. Я бы и за дороже не моргнул, но цеплять человека, когда он считает по совести, — последнее дело.

— Годится, — сказал я. — Без торга. Когда начнёте?

— Завтра с утра. — Жилин убрал карандаш. — Сейчас в Тулу, я уж знакомому звякнул, он базу откроет, металл и доску загрузим вечером. К восьми будем тут с материалом. За день основное сделаем, на второй — водосток, конёк, доводка. К обеду послезавтра уедем, и забудешь, что текло.

Он уже на ходу набирал кому-то — видимо, тому самому знакомому с базы, — договаривался про металл, про доску, про то, чтоб «зелёнку под старую крышу подобрали, как в прошлый раз у Михалыча». Деловой, спокойный.

Они погрузили лестницу обратно, Денис на прощание потрепал Маркиза, который тут же на него зашипел из принципа, и «Газель», рыкнув, покатилась в сгущающуюся темноту.

Я постоял, посмотрел им вслед. Хорошие мужики. Палыч плохих бы не посоветовал.

В доме было тепло, печь дышала ровным жаром, на сковороде доходили котлеты. Бабушка хлопотала у плиты, гремела ухватом, отмахивалась от моих попыток помочь.

— Сиди уж, помощник. Намотался за день, я по тебе вижу.

Котлеты с печеной картошкой были — объедение. Хрустящие, золотистые, прожаренные так, что пальчики оближешь. Я просто ел и хвалил.

— Вкусно, бабуль. Очень.

— Ешь, ешь. — Она подкладывала мне ещё. — Худой стал. На тебя глядеть больно.

Мы пили чай с её пирожками, с малиновым вареньем — не Людиным, своим, бабушкиным, из погреба. Она рассказывала деревенские новости. Что у Вали-соседки совсем разыгрался артрит, к перемене погоды стонет. Что Маркиз на той неделе притащил в дом полёвку и положил ей в тапок, паразит рыжий, гордился. Что Корниловы корову продали, тяжело стало держать.

Я слушал, кивал, иногда вставлял слово. Интерфейс молчал — рядом с бабушкой, в этом тёплом золоте, он будто сворачивался клубком и засыпал, как кот. И мне было хорошо. По-настоящему, без всякой задней мысли, просто хорошо.

— На печи спать будешь, — объявила бабушка, убирая со стола. — Я перину просушила днём, на солнышке. Тёплая будет, мягкая.

— Перина — это хорошо, — сказал я искренне.

И это правда было хорошо — на бабушкиной печи, на просушенной перине, под тихое тиканье ходиков, я, наверное, отрублюсь, как младенец.

Перед сном бабушка устроилась в новом плетёном кресле-качалке у окна, накинула на плечи шаль. Я подошёл к колонке.

— Алиса, включи бабушке сериал. Который вчера смотрели.

— Включаю, — бодро отозвалась колонка, и на телевизоре, к которому я подцепил Алису, замелькали кадры. Какой-то старый бразильский сериал, с бесконечными страстями, знойными красавцами и роковыми красавицами, дублированный голосами из девяностых. Бабушка следила за интригой с живейшим участием, охала, комментировала.

— Вот же стерва эта Лаура, — приговаривала она. — Гляди, чего удумала.

— Ага, та еще, — соглашался я, хотя половины не понимал.

Маркиз запрыгнул ей на колени, свернулся, заурчал. Бабушка качалась, гладила кота, смотрела свою Лауру, и золото её ауры заполняло всю горницу мягким ровным светом. Я сидел рядом на лавке, привалившись спиной к тёплой печной стенке, и чувствовал, как из меня по капле уходит весь накопленный за недели груз. Каспарян, Иван, три кольца наблюдения, флешки, письма из Катманду — всё это осталось там, в другой жизни, за сто с лишним километров отсюда.

А здесь была печь, перина, котлеты, кот и бабушка в кресле-качалке.

Серию мы досмотрели до конца. Лаура в очередной раз кого-то перехитрила, бабушка осталась довольна. Я выключил телевизор, помог ей подняться.

— Ну, спать. — Она зевнула, прикрыв рот сухонькой ладошкой. — Завтра рано вставать, мужики к восьми обещались. Я блинов напеку.

— Не хлопочи, бабуль.

— Да какие хлопоты, скажешь такое. — Она покачала головой. — Мужикам работать, их кормить надо. И тебе тоже. Лезь на печь, родной. Спи.

Я забрался на печь. Перина и впрямь оказалась тёплой, мягкой, пахла солнцем и чем-то домашним, невыразимо знакомым из самого детства. Я вытянулся и закрыл глаза.

Внизу шуршала бабушка, что-то прибирала, тушила свет. Ходики тикали ровно. Маркиз устроился где-то в ногах, тёплым тяжёлым комком.

Я отрубился, как и обещал себе. Без снов и без кошмаров. Просто уснул.

Проснулся я сам. Без будильника, без дяди-Колиной ночной программы за стенкой, без замёрзших пяток. Просто открыл глаза и понял, что выспался так, как, по-моему, не высыпался ни разу за всю прошлую жизнь — ни в пентхаусе, ни на вилле, ни в номере за тысячу евро в сутки с видом на океан.

Печь подо мной держала ровное тепло. Перина пахла солнцем и чем-то из самого донышка детства, которого у меня в этом теле и не было. Ходики тикали. В ногах тяжёлым тёплым комком лежал Маркиз и делал вид, что он тут хозяин всего, включая меня.

Я полежал минуту, прислушиваясь к себе. Голова была чистая. Пустая в хорошем смысле — без списка дел, без раскладов. До чего же это было непривычно.

Снизу слегка гремело. Бабушка уже хлопотала у плиты, и по дому плыл запах, от которого тело Гены проснулось окончательно и требовало еды немедленно.

— Бабуль, ты чего в такую рань.

— А кто рано встаёт, тому Бог подаёт. — Она обернулась, в руках половник. — Спускайся, родной. Блины стынут.

Я слез с печи, согнал с лица остатки сна, плеснул на него холодной воды из рукомойника. Маркиз спрыгнул следом, потянулся, зевнул во всю свою рыжую морду и пошёл к миске — проверять, не обворовали ли его за ночь.

Блины бабушка пекла тонкие, кружевные, с дырочками. Стопка на тарелке росла, она макала гусиное перо в плошку с растопленным маслом и смазывала каждый, и от этого они блестели. На столе уже стояли сметана, мёд, банка варенья.

Я сел, придвинул тарелку. Свернул первый блин, макнул в сметану.

— М-м. Бабуль. Вкуснотища-то какая!

— Ешь, ешь. Чего там мычать. — Но я видел, как ей приятно. Золото в ауре потеплело на полтона.

Я ел и хвалил, и это была чистая правда, без капли вежливости. В прошлой жизни мне готовили повара, которых переманивали из мишленовских ресторанов. Ни один из них не делал ничего, что встало бы рядом с этими блинами на старой чугунной сковородке. Я бы им всем объяснил, в чём дело, но они бы не поняли. Тут секрет был не в технике.

Только я свернул третий блин, как с улицы донеслось рычание мотора.

— Это мужики, бабуль. — Я глянул в окошко. — Рано. Молодцы.

— Так накормить их с дороги, — встрепенулась она. — Чаю хоть налить.

— Бабуль, они работать приехали, не чаёвничать. Покормишь в обед.

Я закинул в рот последний блин, хлебнул чаю и вышел во двор.

Тёмно-синяя «Газель» с прицепом стояла у калитки, и Денис уже откидывал борт. На прицепе, аккуратно проложенные между листами картоном, лежали пачки металлочерепицы — зелёные, в цвет основной крыши, как Жилин и обещал. Рядом доска для обрешётки, рулоны гидроизоляции, какие-то коробки с саморезами и доборными планками.

— Здорово, Геннадий. — Пётр Иванович пожал мне руку. — Не разбудили?

— Утро доброе! Нет, уже за столом сидел. Блины ел.

— О, это правильно. — Он одобрительно кивнул. — С блинов день начинать — день добрый будет.

Разгружали вчетвером. Я не лез в их работу. Знал своё место — принеси, подай, подержи, отойди не мешай. На правах руки, а не головы. Когда Пётр Иванович полез на крышу разбирать старый шифер, я подавал ему снизу гвоздодёр, потом принимал отбитые листы и складывал в сторонке, аккуратно, чтоб потом увезти. Он пару раз глянул на меня сверху, но ничего не сказал. Только кивнул сам себе. И этот его молчаливый кивок я прочитал без всякого интерфейса: хозяин, а не выпендривается, делает что говорят, под руку не лезет.