Это была наживка. Захарову нужно дать ровно столько, чтобы он понял: я не из тех, кто пришёл с распечаткой из паблик-канала и теорией мирового заговора. И при этом — недостаточно, чтобы он мог дальше обойтись без меня.

Распечатал на старом «Кэноне», двенадцать страниц. Сложил в обычную картонную папку на завязках — такую же я в школе таскал по черчению. Папку положил в ящик письменного стола, сверху накрыл квитанциями за свет.

Легенду продумал, пока ужинал гречкой с тушёнкой. «Материал подкинули анонимно. Конверт под дверью, без отправителя, я открыл, обалдел, не знаю, что делать, обратился через знакомого». Захаров эту легенду расколет за десять минут. Может, за пять. Но смысл легенды не в том, чтобы он в неё поверил. Смысл — чтобы у него после раскола осталось ощущение: парень не дурак, играет в свою игру, но не лжёт по сути. Это другой уровень доверия. С ним уже можно работать.

В одиннадцать я лёг. Уснул не сразу. Просыпался в полпервого, потом в два, потом в полчетвёртого. Каждый раз — сухой щелчок в голове и короткая прокрутка: парк, лавка у пруда, папка, симка, «Мазда», Иван, Каспарян, бабушка с гортензиями, Лера в сером платье. Колода тасовалась сама собой. В пять я понял, что хватит делать вид, что сплю и встал.

Сварил кофе в турке. Постоял у окна с кружкой. Тело Гены вспомнило, что «сейчас бы сигаретку». Перебьется. Двор был пустой, под фонарём блестела чёрная мартовская лужа, у помойки сидела вчерашняя нахальная кошка. Никаких чужих машин.

В половине шестого спустился к «Киа» с фонариком. Я обошёл её четыре раза. Присел, подсветил фонариком днище — арки, лонжероны, подкрылки. Открыл капот, прошёлся по моторному отсеку. Заглянул под бамперы. Достал детектор, тот самый, с маркетплейса — провёл им вдоль корпуса медленно, не торопясь. Прибор молчал. Ни одного писка. Я ещё раз проверил его на собственном телефоне — пискнул бодро. Значит, рабочий. Значит, маячков нет.

Это меня не успокоило, но это был факт.

Чуть после восьми я выехал. Не по М2 — через Каширское. На Каширке утром народу меньше, и камеры я знал каждую. Держал стрелку ровно на девяносто, никого не обгонял, никуда не торопился. Магнитола играла какое-то утреннее радио, ведущая бодро поздравляла слушательницу Татьяну из Орехово-Зуево с днём рождения.

В Подольск я въехал в девять с копейками. Покрутился по второстепенным, нашёл двор в трёх кварталах от парка, поставил «Киа» между белой «Грантой» и старой «Нивой». Заглушил мотор. Посидел минуту, глядя на лобовое стекло. За ним был обычный подольский двор: качели, песочница без песка, мужик с пакетом мусора у контейнера.

Достал папку, сунул под куртку, прижал локтем. Пошёл к парку пешком, не торопясь, как обычный человек, которому во вторник в десять утра делать больше нечего.

Парк имени Талалихина встретил меня сырым ветром с пруда и запахом мокрой коры. Аллея была почти пустая. По дальней дорожке шла женщина с коляской, в которой никого не было видно из-за натянутого дождевика. У урны стоял мужик в спортивном костюме, курил, глядя в одну точку. Больше никого.

Лавка у пруда оказалась одна. Деревянная, с облезшей зелёной краской, чугунные ножки в виде завитков. На лавке уже кто-то сидел.

Я его увидел метров за тридцать. Серые куртка и брюки, серая кепка. Человек, которого через минуту после встречи не вспомнишь — ни роста, ни цвета глаз.

Я прошёл мимо. Спокойно, не ускоряясь и не замедляясь, остановился у другого края лавки, коротко кивнул и сел. Между нами осталось метра полтора пустого дерева.

Папка под курткой давила локоть.

Я посмотрел на него через интерфейс. Захаров отозвался ровным серо-стальным фоном. Без эмоций, без всплесков, без рябей. У него внутри не происходило ничего, что я мог бы прочесть. На язык мне лёг короткий привкус холодной речной воды.

Я повидал в прошлой жизни разных людей. Банкиров, силовиков, чиновников из тех, к кому ездили в Кремль на бронированных «Геликах». Профессионалов умеющих держать лицо. Захаров был из этой породы, причём не из мелкой её ветки. Внутри у меня Макс кивнул сам себе. Серёга не подвёл.

— Десять минут. По делу, — сказал Захаров.

Он не повернул голову. Смотрел на пруд. Вода была мутной.

Я выдохнул. Достал папку из-под куртки. Не открывая, положил на лавку между нами, ровно посередине.

— Материал по выводу активов через офшоры, — сказал я, смотря в сторону пруда, не поворачивая голову к собеседнику. — Кипр, Сейшелы, несколько подставных юрлиц. Подписи на ключевых документах — Ланской. Бенефициар — Каспарян.

Я все так же не смотрел в его сторону. Но интерфейс смотрел за меня.

На имени «Ланской» внутри серо-стального фона что-то моргнуло. Тонкая тёмно-серая нить — узнавание. Поверх неё, через долю секунды, проскочила серебристая искра. Короткая, но острая. Охотничий азарт. Гена внутри сжался от этой искры. Макс улыбнулся уголком сознания.

Захаров не пошевелился. Лицо не дрогнуло. Только пальцы правой руки, лежавшие на колене, чуть собрались. Не в кулак — просто согнулись ближе к ладони.

— Откуда это у вас? — спросил он ровно.

Заготовленный ответ выпрыгнул сам.

— Подбросили. Конверт под дверью, без отправителя.

Захаров наконец повернул голову. Медленно. Глаза у него оказались светлые, серо-голубые, очень спокойные. Так смотрит человек, который за свою жизнь видел столько вранья, что отличает его уже не по словам, а по запаху.

— Геннадий Дмитриевич. — Он сделал паузу, и в этой паузе уместилось примерно всё. — Давайте без сказок. Я вас вчера за два часа пробил по всем доступным базам. Таксист. Сервис на Московском шоссе, открыли недавно. Оформлен развод, бывшая жена в Подольске с неким Андреем. Мать умерла пять лет назад, рак. Отец в свидетельстве о рождении прочерк. Долги были, сейчас закрыты. И на этом фоне — у вас на коленях лежит материал федерального уровня. Не сходится.

Я молчал секунды три.

В голове у меня в эти три секунды произошло маленькое сражение. Гена хотел сказать что-нибудь жалобное: мол, я сам в шоке, помогите, добрый человек. Макс хотел отыграть в холодное молчание и заставить Захарова первым что-то добавить. Победил третий вариант, средний.

— Не сходится, — согласился я. — Скажем так. Мне это передали в обмен на одну услугу. Я в той истории — случайный человек. Меня выбрали, потому что я был под рукой и потому что я никто. Но материал у меня. И я понимаю, что он стоит больше, чем моя голова. Поэтому я здесь.

Захаров смотрел мне в лицо. Я смотрел в ответ. Не вызывающе, не заискивающе. Просто смотрел.

Интерфейс работал на полной мощности — близкий контакт, прямой взгляд — открытая зона. Я ждал, что серо-стальной фон сейчас как-то отреагирует. Качнётся в плюс, в минус, выдаст хоть тонкую жёлтую рябь сомнения. Ничего. Фон стоял ровный, как асфальт. Этот человек умел не реагировать. Внутри у меня тихо щёлкнуло уважение.

— Какая-то часть правды есть, — сказал Захаров. — Остальное — ваше дело.

Он коротко кивнул сам себе. Будто поставил галочку. Или точку.

— И ещё одно, Геннадий Дмитриевич. Я не спросил, через кого вы на меня вышли. И не спрошу. Это ваша зона ответственности. Но если человек, который дал вам мой номер, через неделю получит проблемы — я буду знать, откуда они выросли. Это понятно?

— Понятно.

— Хорошо.

Он замолчал. Я тоже молчал. Где-то на дереве каркнула варона. На дальней дорожке женщина с коляской дошла до поворота и развернулась.

Захаров не торопился. Я тоже не торопился. У меня было ощущение, что мы оба сейчас сидим на каких-то невидимых весах, и если кто-то из нас дёрнется — равновесие сорвётся.

— Что вы хотите за это? — спросил он наконец.

Хороший вопрос. Правильный вопрос. Я его ждал. Теперь можно и правду.

— Я хочу, чтобы Каспарян сел, — сказал я. — Денег не прошу. Должности не прошу. Защиты тоже не прошу — пока не прошу. Я понимаю, как это звучит. Поэтому повторю: денег не надо.