А вот третье в этом списке мне совсем не нравилось.

Люда. Мужик на автостанции. Вежливый, в курточке, лет сорок, спрашивал про Зинаиду Павловну и про внука. Говорил — родственники из Москвы, наследство.

Я прокрутил это ещё раз, медленно, по косточкам.

Наследство — стандартная отмычка. Безотказно открывает деревенских, у всех где-то в Москве мифический богатый родственник, после которого вот-вот что-нибудь обломится. Люда и раскрылась. Сболтнула про бабушку, про то, что некий Гена приезжает, помогает. И — что важно — это легло ровно поверх того, что я сам наплёл Ивану. Деревенская клиентка, которой я чиню «Матиз», бабка-соседка, которой помогаю по-человечески. Совпало. Пока Иван проверяет — у него всё бьётся.

Но сам факт, что он отправил человека, что он копает в эту сторону, — паршивый факт. Значит, связь «Гена Петров — Тула — какая-то бабка» он отрабатывает всерьёз. Значит, ниточка от меня к настоящей бабушке Викторова для него существует, пусть пока и тонкая, как паутинка. Один неверный шаг — и паутинка станет канатом.

— Не дёргайся, — сказал я себе. — Дёрнешься — подтвердишь.

Самое верное сейчас — ничего не менять. Ездить к бабушке как ездил, чинить Людин «Матиз», быть простым Геной, который помогает старушкам. Любой рывок, любая внезапная охрана у избы, любой переезд бабушки — и Иван получит подтверждение, что эта точка важна. А пока я веду себя как обычный деревенский благодетель, она для него — фон.

Хотя в животе всё равно подсасывало. Бабушка там одна. Маркиз — хороший кот, но против человека он не боец.

Ладно. Как только у Артура заполыхает под ногами по-настоящему, ему станет резко не до перепроверки какой-то тульской бабки через таксиста. У него запылает там, где деньги. А деньги — не в Дубках.

Надо просто продержаться. Дать времени отработать.

На полпути я свернул к заправке. «Киа» хоть и не просила бензина, но я просил кофе — в горле пересохло от ночного чая и утренней дороги.

Заправка стояла на отшибе, типовая, со стеклянным магазинчиком и кофейным автоматом, который варил бурду, отдалённо знакомую с настоящим кофе. Я взял стакан капучино, сел обратно в машину, отхлебнул. Бурда и есть. Но горячая.

Достал телефон, набрал Леру.

Она ответила почти сразу — два гудка.

— О, живой. — В голосе была улыбка, я её прямо слышал, на расстоянии, без всякого интерфейса. — А я уж думала, тебя там в деревне женили в оборот взяли.

— Меня? — Я фыркнул. — Меня не так просто взять.

— Ну-ну. — Она засмеялась. — Когда домой-то?

— Возвращаюсь уже. На заправке стою, кофе пью. Бабушка привет передаёт.

— Передавай и ей. — Пауза, короткая, тёплая. — Как съездил-то?

— Хорошо, Лер. Очень хорошо. Крышу перекрыли, бабушка довольна. Потом расскажу.

— «Потом расскажу», — повторила она с лёгкой усмешкой, без обиды. — Это у тебя любимое.

— Виноват. Исправлюсь. — Я улыбнулся в стакан. — Правда расскажу. Не телефонный разговор.

— Ладно, конспиратор. Езжай аккуратно. Не гони.

— Не гоню. Целую, Лер.

— Целую.

Я отключился, посидел ещё минуту со стаканом, глядя на пустую заправку, на дальнобойную фуру, заползающую под навес. Хорошо. Просто хорошо. Допил бурду, поставил стакан в подстаканник и тронулся дальше.

До Серпухова оставалось километров сорок, когда я от скуки переключил магнитолу с флешки на радио. Джаз надоел, хотелось живого человеческого голоса, фоновой болтовни — чтоб не залипать в собственные мысли.

Радио бубнило обычное. Ведущий с ведущей перекидывались дежурными шуточками, потом пошёл блок дорожной обстановки. Симферополька стоит от Подольска, на въезде в Москву по Варшавке плотно, ремонт на Каширке. Я слушал вполуха.

Потом погода. Сегодня плюс десять, без осадков, ветер слабый. Хорошо, успеют просохнуть лужи у бокса.

Потом короткий блок новостей. Я почти не вслушивался — обычная сетка, что-то про субсидии, что-то про ремонт моста, что-то про культуру.

И вдруг — деловые новости.

— … а теперь к экономике, — сказала ведущая ровным, гладким голосом профессиональной дикторши. — По нашим данным, в одном из ведущих швейцарских банков приостановлены операции по доверенностям топ-менеджеров крупного российского сырьевого холдинга. В самом холдинге ситуацию пока не комментируют. Подробности — в наших следующих выпусках. А мы переходим к спорту…

«Киа» вильнула.

Я даже не сразу понял, что это я вильнул — правое колесо чиркнуло по обочине, по гравийной кромке зашуршало, машину чуть повело. Я перехватил руль, выровнял, выдохнул. Сердце колотилось где-то под кадыком.

— Твою ж мать, — сказал я в пустой салон.

Это был не чат «ВикторАвто». Не закрытый телеграм-канал на тысячу подписчиков, где мусолят слухи сотрудники. Не скриншот в деловой группе, который видят полторы калеки.

Это была федеральная радиосетка. Та, что бубнит сейчас в каждой второй машине от Калининграда до Владивостока. Анонимно, обтекаемо, «по нашим данным», «один из», «крупного» — но это вышло наружу. Это вылезло из подковёрной тишины швейцарских кабинетов на воздух, в эфир, к миллионам ушей.

Мои письма дошли и отработали как я хотел. Нужно ждать продолжения.

Я ехал ровно семьдесят, держал руль обеими руками и считал. Швейцарский банк получил моё письмо с подписью Макса Викторова и штемпелем Катманду. Комплаенс, как ему и положено, не стал ничего решать сам — но и игнорировать живую подпись основного бенефициара не смог. Сработал по инструкции: при сомнении в легитимности доверенности — приостановить, заморозить, запросить дополнительную верификацию. И заморозил. Операции по доверенностям Артура встали. А такие вещи в банке такого уровня не остаются тайной — где-то в цепочке сидит человек, который сливает информацию журналистам, и вот она в эфире.

У Артура сейчас, наверное, очень интересное утро.

Я представил это и впервые за два дня ощутил холодную, аккуратную злость — ту самую, что грела меня в прошлой жизни на переговорах. Артур, который заказал мой баллон на Мальдивах. Артур, который потом говорил журналистам, что Максим бы это одобрил. Артур, который собирался через полгода объявить меня умершим и аккуратно разложить мои активы по своим карманам через Марго и Ланского.

И вот его аккуратный план дал первую трещину. Прямо в прямом эфире, между погодой и спортом.

— Надеюсь, Артур, у тебя под рукой валидол, — сказал я негромко.

Аналитик внутри тут же осадил: не радуйся раньше времени. Это первый звоночек, не разгром. Артур умён, он опытен и сейчас соберёт юристов и начнёт доказывать банку, что письмо — фальшивка, что бенефициар мёртв, что это провокация. Начнётся долгая бумажная война. Но — и это главное — она уже началась. Шесть месяцев, которые он отвёл себе на тихий захват, растягиваются. На год. На два. На сколько хватит сил у двух старых лис, Звягинцева и Аркадия Львовича, тормозить процедуру.

А мне нужно было именно время. Время, чтобы поднять «Диагност», размотать крипту, нарастить мышцы. Чтобы вернуться не нищим утопленником в чужом теле, а игроком. Мстить можно только с позиции силы. С позиции слабости можно только огрести.

Я выключил радио. Хватит. Спорт мне сейчас не упёрся.

Дорога уходила вперёд, серая и ровная. Слева потянулись первые серпуховские дачи, какие-то склады, заправка, рекламный щит с улыбающимся стоматологом. Кстати, о стоматологах, не забыть сходить на осмотр. В общем, обычная окраина обычного города, куда меня закинула судьба, или квантовый скачок, или что там это было.

Я ехал и чувствовал, как внутри уживаются двое. Один — усталый мужик Гена, который везёт от бабушки банку варенья и мешочек сушёных яблок, и которому хочется домой, под душ, и потом в бокс, к Толяну и пацанам. Другой — Макс Викторов, который только что услышал в эфире первый отзвук собственного хода и уже расчерчивает следующие три.

И, что странно, они оба были мной. И оба, в общем, были довольны.