— Спасибо, бабуль, — сказал я тихо.

— Пей чай, — ответила она. И украдкой, думая, что я не вижу, ещё раз вытерла глаза.

Но я видел.

Чай мы так и не допили. Точнее, допили, но по третьему разу, потому что разговор затянулся за полночь, и бабушка несколько раз грела чайник, гремела им на плите, отмахивалась от моих попыток встать и сделать самому.

— Сиди, Максимушка. Дай уж побыть бабкой.

Она впервые назвала меня так в открытую, без оговорок, без испуганного «Геночка» вдогонку. И от этого простого слова у меня внутри что-то отпустило, как будто несколько месяцев я держал на плече тяжеленный шкаф, а теперь его наконец сняли.

— Бабуль. — Я обхватил горячую чашку, поставил обратно, не зная, куда деть руки. — Ты не представляешь, как для меня это важно. Вот это вот всё. Что хоть кто-то знает.

— Почему ж не представляю. — Она глянула на меня поверх чашки, и взгляд был ясный, без всякой старушечьей мути. — Заперт в чужой жизни, а поговорить и не с кем. Я-то всю жизнь одна вековала, знаю, каково это. Когда внутри одно, а наружу другое.

— Именно, бабуль. Один в один. — Я усмехнулся. — А теперь вот могу. С тобой могу. И поговорить, и повспоминать.

И мы вспоминали.

Я рассказывал ей то, чего не знал ни один человек на земле, кроме нас двоих. Как маленьким приезжал сюда на всё лето, и дед — её Колька, которого я застал ещё крепким, — учил меня косить, а я только пятки себе чуть не отчекрыжил. Как мы с ней ходили за земляникой на дальнюю вырубку, и я нажрался зелёной, и меня потом крутило всю ночь, а она поила меня каким-то отваром и ругала шёпотом, чтоб деда не будить.

— Помнишь, ты ещё горшок мне под кровать ставила, — сказал я. — Чтоб я в сени в темноте не бегал. А я гордый был, не хотел в горшок, считал, что большой уже.

— Помню, — она тихо засмеялась, прикрыв рот ладошкой. — Пять годочков, а гонору на все тридцать. Весь в мать. Иришка такая же была.

При имени матери она примолкла. И я примолк. Ирина. Моя мать в той, первой жизни. Её дочь.

Бабушка накрыла мою руку своей, сухой и тёплой.

Мы посидели в тишине. Ходики тикали, лампа гудела под жёлтым абажуром, Маркиз во сне дёрнул лапой у печки, видать снилось как гоняет очередную полевку.

— Зато теперь, — сказала бабушка и пихнула меня сухим кулачком в плечо, — я тебе спуску не дам. Раз уж Бог тебя обратно завернул, пусть и в чужой шкуре, — значит, для чего-то. Может, как раз чтоб ездить почаще ко мне.

— Буду ездить, бабуль. Обещаю.

Уснул я в третьем часу, на печи, под её бормотание снизу — она ещё долго не ложилась, что-то перебирала, шуршала, и пару раз я сквозь сон слышал, как она всхлипнула. Светло всхлипнула. Так всхлипывают, когда отпустило.

Проснулся я по привычке рано, тихо слез с печи, чтоб не разбудить бабушку, — она спала за занавеской, дышала ровно, — натянул джинсы, рубашку и вышел во двор.

Утро стояло серое, но не промозглое. Над огородами висел реденький туман, оседал на прошлогодней траве мелкой росой. Маркиз увязался следом, прошёлся рядом до середины двора, потом сел и сделал вид, что вышел исключительно по своим делам, а вовсе не за мной.

Я задрал голову на крышу.

При дневном свете она смотрелась ещё лучше, чем вчера на закате. Зелёный металл лежал ровным полотном, ни одной волны, ни одного задранного края. Конёк сидел точно, водосток уходил вбок аккуратной линией, и стык со старой крышей было не найти — Жилины подобрали цвет тютелька в тютельку. Я обошёл сени кругом, оглядел с разных сторон. Хорошая работа. Честная. Палыч плохих не сватает.

Где-то у соседей прокричал петух, ему лениво ответил другой. Деревня просыпалась.

Я постоял ещё минуту, привалившись к холодному столбу калитки. Туман потихоньку редел, проступали бурые поля за околицей, тёмная щётка леса на горизонте. И ни единой машины. Ни одного чужого мотора. Интерфейс молчал, ловить было нечего, и от этой пустоты в голове было до неприличия хорошо.

Хотя где-то на дне всё равно сидела вчерашняя заноза. Мужик на автостанции. Вежливый, в курточке, лет сорок. Перепроверяет мою легенду через Люду. Иван не дурак, складывает мозаику, и пока — пока — мозаика складывается так, как мне надо. Но он копает. И копает в сторону Дубков.

Ладно. Не здесь и не сейчас. Сейчас тут петухи и туман.

— Максимка! — донеслось с крыльца. — Чего на холоде стоишь, простудишься. Иди, я оладий намешала.

Я обернулся. Бабушка стояла в дверях, в платочке, в наброшенной шали, маленькая и тёплая, и махала мне рукой.

— Иду, бабуль. — Подойдя чуть ближе, тихонько добавил. — Бабуль, ты громко то так не кричи меня Максимом…

Она кивнула и, улыбнувшись, сделала пантомиму закрытия губ на молнию.

Оладьи были пышные, толстенькие, с яблоком внутри. Я умял штук восемь, запил молоком, и тело Гены довольно заурчало, как Маркиз.

— Ну куда столько положила, — ворчал я для виду. — Лопну же.

— Не лопнешь. Тебе ехать. Дорога долгая, пока то да сё.

Пока я ел, она собирала мне с собой. Двигалась по кухне споро, несмотря на годы, доставала, заворачивала, укладывала. Банку малинового варенья — своего, не Людиного. Пирожки в чистую тряпицу, ещё тёплые. Мешочек сушёных яблок.

— Это в машине погрызёшь, заместо конфет. Полезнее.

— Бабуль, я ж не за тридевять земель. Час всего ехать.

— Час — это тоже много. — Она сунула свёрток мне в руки тоном, не предполагающим возражений. — Знаю я вас, мужиков. До дому доедешь голодный как волк, а в холодильнике мышь повесилась. Без поваров своих прошлых живешь, поди, сейчас и приготовить нормальную еду некому.

Спорить было бесполезно и, если честно, не хотелось. Я взял.

Мы вышли на крыльцо. Я поставил гостинцы на сиденье «Киа», вернулся. Бабушка стояла на верхней ступеньке, придерживая шаль на груди, и смотрела на меня снизу вверх, цепко и запоминающе.

— Ну. — Я обнял её.

Она была совсем лёгкая, едва доставала мне до груди. Я наклонился, поцеловал её в макушку, в тёплый платочек, от которого пахло печным дымом и какими-то её травами.

— Я скоро приеду, бабуль. Правда. Теперь чаще буду.

— Приезжай, родной. — Она вцепилась пальцами мне в рукав, потом отпустила. — И девушку свою привози. Хочу глянуть, кто там тебя такого охомутал.

— Привезу. Обещаю.

Маркиз сидел на нижней ступеньке и наблюдал за расставанием с видом существа, которому всё это глубоко безразлично. Я присел, потрепал его за рыжее ухо. Кот милостиво стерпел, даже подставил башку, но потом, для порядка, цапнул меня за палец — не больно, так, обозначить, кто тут главный.

— И тебе не хворать, ваше величество.

Я сел в машину, завёл мотор. Бабушка так и стояла на крыльце. Я опустил стекло, махнул ей. Она перекрестила меня вслед — мелко, привычным движением, — и махнула в ответ.

«Киа» тронулась по грунтовке, качнулась на колдобинах. В зеркале заднего вида бабушка с Маркизом у ног делались всё меньше, потом дом скрылся за поворотом, за рябиной, и осталась только пустая дорога и серое утро.

И вот тут меня накрыло.

Не слезами, нет. Просто здоровенным тёплым комом в горле, который я глотал минуты три, пока выбирался на асфальт. Сейчас я вернул родную кровь, единственного человека, который знает, кто я, — и она крестит меня, Максима, вслед с крыльца, как крестила, наверное, и деда, и мать, всех своих, кого провожала.

— Идиот сентиментальный, — сказал я себе вслух и шмыгнул носом.

Помогло. Ком осел.

Дорога легла под колёса ровно и пусто. Я выбрался из Дубков на трассу, разогнался до ста, поставил круиз и отпустил голову — пусть сама разбирает завалы.

А разбирать было что. Два дня вышли плотные, как товарняк.

Крыша. Палыч с его гаражами, которые из рухляди вдруг превратились в план расширения. Жилины — мужики что надо, основательные, без дури. С ними хорошо вышло, и работу сделали, и контакт остался, не чужие теперь. Это в плюс.

Дальше — бабушка. Главное событие. То, на что я не решался месяцами и что в итоге случилось само, само вытолкнулось из неё за ужином под жёлтым абажуром. И мир от этого не рухнул, санитары не приехали, бабушка не свихнулась. Наоборот — ей полегчало, и мне полегчало. Теперь нас двое. Маленькая, но команда. И штаб у команды — изба в Дубках с печью и наглым котом. Аналитик внутри меня хмыкнул: лучшая конспиративная точка из всех, что у меня были. Кто будет искать беглого миллиардера на печи у деревенской бабки.