— Да, именно этот мотив вы напевали в тот вечер. Именно его, — подтвердила Хелена. — Как называется эта вещь? Это ведь классика, как на ваших дисках? Вы любите les classiques?

Ассад обернулся и мысленно обругал себя, разглядывая стопку компакт-дисков. Ему и в голову не пришло изучить их раньше, хотя это было чуть ли не единственным личным штрихом в палате. Бах, Верди, Брамс, Бетховен, Гаде, Шуберт, Шопен, Моцарт — эти имена Ассад, конечно, слышал, но классическая музыка в его ушах всегда звучала примерно одинаково, будто все композиторы писали в одной тональности.

Йетте не ответила, но принялась напевать еще громче и увереннее. На ее щеках проступил румянец, она даже немного выпрямилась в кресле. Хелена поднялась на ноги, не выпуская руки старушки.

— Вы ведь помните это, Йетте? — Она наклонилась вперед, приблизив свое лицо к лицу старушки. — Кто был тот мужчина, который кричал на вас и Оле? Вы его знали?

Женщина внезапно умолкла и вскинула глаза на Хелену. Выражение ее лица мгновенно изменилось, румянец сошел со щек, точно песок в песочных часах, а в глазах вместо любопытства отразился дикий ужас.

Хелена наклонилась еще ниже:

— Вы ведь помните его имя, правда?

Йетте испуганно переводила взгляд с одного глаза Хелены на другой.

А затем закричала.

Этот похожий на птичий клекот вопль раздался так внезапно, что Ассад вздрогнул. Хелена же бровью не повела, продолжая внимательно изучать госпожу Хорстен.

Дверь распахнулась, и в палату ворвался высокий мужчина в сорочке с бабочкой и пиджаке, за ним семенила взволнованная заведующая. Мужчина уставился на мать, у которой уже не осталось сил кричать — она лишь испуганно и судорожно всхлипывала в своем кресле.

— А ну отпустите мою мать! — он грубо оттолкнул Хелену. — Уберите от нее руки, женщина! Что здесь, черт возьми, происходит?

Якоб

Вершины пилонов моста через Большой Бельт[27] были окутаны туманом, и прохладный, влажный воздух обдал Якоба, когда он вышел из машины на стоянке в Нюборге.

Он нашел в багажнике шарф и дважды обмотал его вокруг шеи. До дома оставалось всего полтора часа езды, и сейчас нужно было беречь голос. Через несколько часов ему предстояло петь в составе одного из самых известных мужских хоров страны. Он ждал своей очереди в списке кандидатов долгие месяцы. Это был далеко не первый хор, куда он пытался попасть, но каждый раз перед самым дебютом у него сдавали нервы. Он просто не приходил или отменял выступление за час до начала. Лишь однажды — еще до пандемии коронавируса, которая свернула всю хоровую деятельность, — он дошел до того, что стоял перед репетиционным залом, держась за ручку двери, но так и не заставил себя войти. Побоялся, не справился с собой.

Как часто бывало в его жизни, он чувствовал себя парализованным. Словно его поразила внезапная смерть. Конечно, не физическая — ведь он жил, дышал. Мог ходить, есть, водить машину и даже справляться с работой. Но внутри он был мертв, а мертвые души не поют.

— Мы начинаем выпуск с новостей из Хиртсхальса, где сегодня незадолго до полудня на выходе из гавани взорвался траулер... — Звук радио доносился из приоткрытой дверцы машины, и у Якоба от волнения по коже побежали мурашки. Он наклонился и уставился на приборную панель.

— По сведениям телерадиокомпании DR, на борту затонувшего траулера «Марен II» находились четыре человека. Причина взрыва неизвестна, однако полиция в настоящий момент рассматривает версию о фатальной неисправности двигателя на только что построенном судне, сообщает комиссар полиции Гордон Тейлор из полицейского управления Северной Ютландии. Водолазы спасательной службы весь день ведут поиски пропавших членов экипажа. Надежда найти выживших тает с каждой минутой, передает наш корреспондент...

Якоб захлопнул дверцу. Больше слушать не требовалось. У них ничего не было, они ровным счетом ничего не понимали. Прошло три часа, а сам он уехал уже на 352 километра оттуда. Этого должно хватить.

Прилив дикого восторга накрыл его. Должно быть, именно это чувствуют при успехе. Будто под кожей лопались мелкие пузырьки. Наверное, поэтому и говорят, что месть сладка — он физически ощущал эту сладость на губах. Конечно, это могло быть из-за молока с медом, которое он выпил утром, но вряд ли. Что-то неуловимо изменилось: постоянный привкус крови во рту, вкус ржавчины и железа, наконец-то исчез.

Он расправил плечи и сделал глубокий вдох носом. Раз, два, три, четыре — отсчитывал он, наполняя грудную клетку и диафрагму свежим морским воздухом. Затем он открыл рот и протяжное «а-а-а-а» раскатилось над волнами. Черт возьми, сегодня он чувствовал себя кем угодно, только не мертвецом. Он словно заново родился, воскрес, воспрянул духом. Казалось, он парит в паре сантиметров над землей — и телом, и разумом. И, как всегда, эта эйфория сразу отразилась на голосе. Все барьеры рухнули.

Он пел всю дорогу по ютландскому шоссе. Сначала, разумеется, как следует разогрел связки. Любой идиот знает, что брать высокие ноты без распевки — значит сорвать голос до жалкого визга и получить отек голосовых складок. Поэтому, пока машина неслась по трассе Е45[28], он послушно выводил свои «и-и-и-и», «о-о-о-о», «у-у-у-у» и «а-а-а-а». Сперва стаккато[29], затем перешел на протяжные мягкие гласные, меняя тональность.

В районе Раннерса он надел наушники и принялся отрабатывать гаммы, а добравшись до острова Фюн, перешел к хору пленных иудеев Va, pensiero из оперы Верди[30] — тому самому произведению, которое им предстояло исполнить вечером. Проезжая мимо Оденсе, он выдал такое безупречное вибрато[31], какого не слышал от самого себя со времен... да с каких пор? С тех самых восторженных дней после автомобильной аварии десять лет назад?

Он едва не расплакался от избытка чувств, но вздрогнул, когда в нагрудном кармане завибрировал телефон. Звонили из редакции.

— Якоб? Привет, — раздался женский голос на том конце провода. Это была Пиа, заведующая отделом внутренних новостей. Говорила она на раздражающе высоких тонах. — Ты где сейчас?

— А что? — Якоб проводил взглядом моторную лодку, шедшую на юг. — У меня отгул, так что... — Он наделся, что этой отговорки будет достаточно.

— В порту Хиртсхальса взорвался рыболовный траулер. Это просто безумие какое-то. Там сейчас работают водолазы. Говорят, погибли четыре человека. Можешь съездить туда?

— Нет. — Якоб мысленно прикусил язык. Какого черта он ответил так резко? Надо было хотя бы сделать вид, что он размышляет.

— Это же громкая тема, Якоб! Нам нужно связаться с семьями. Четверо погибших — крупнейшее ЧП на производстве за последние годы, я и не припомню, когда у нас в последний раз...

— Ищи кого-нибудь другого. У меня выходной.

Пиа замолчала на секунду.

— Ну же, Якоб, — ее голос зазвучал мягче, почти заигрывающе. — Уже четвертый час. Я никого не найду на поездку в Ютландию в такой спешке. У всех жены. Дети, которых надо забирать из садиков. А ты, ну...

Она запнулась, но Якоб прекрасно понимал, о чем она думает. У Якоба не было жены. У Якоба не было детей, которых нужно забирать. У него не было вообще ничего — даже такой женщины, как Пиа.

Девять лет назад, когда Пиа только пришла в «Моргенависен» совсем еще «зеленой» журналисткой, у них закрутился роман, который трудно было назвать иначе как нелепым и скоротечным. Всё продлилось от силы шесть недель; честно говоря, он вообще сомневался, можно ли считать это полноценными отношениями. Да и чем он умудрился ее привлечь тогда, кроме разве что чуть большего профессионального опыта, он тоже не представлял.

Первые три недели она увлеченно расспрашивала его о детстве, журналистских успехах и взглядах на жизнь в целом. На четвертую неделю ее интерес угас: ее взгляд становился унылым в ту самую секунду, когда она открывала дверь и видела его на пороге. На пятую неделю она прямо поинтересовалась, всегда ли он «такой пассивный и безынициативный».