— Роза, — выдохнула она. — Я отвечаю за все формальности и координирую общение с руководством Управления. В целом в отделе «Q» никто и пальцем не шевельнет без моего утверждения любого плана и его реализации. — Роза перевела дух для финального аккорда: — Так и знай!

Ассад попытался поймать взгляд Розы. Он догадывался, что ее так задело. Роза и Хелена были практически ровесницами, но трудно было представить двух более непохожих женщин. Француженка была поджарой, как борзая, гибкой, как гимнастка, и двигалась с грацией танцовщицы. Роза же в своих леггинсах, сандалиях на липучках и безразмерной футболке напоминала сегодня туристку, перегревшуюся на занятиях йогой.

— Значит, вы руководите этим отделом? — спросила Хелена, оглядывая стеллажи с папками и саму Розу.

— Во всяком случае, именно я здесь всё организую и распределяю обязанности, — последовал резкий ответ.

Терье собрался было что-то сказать. У начальника убойного отдела наверняка имелись возражения по поводу «организации и распределения обязанностей», но прежде чем он успел вставить хоть слово, Роза на негнущихся ногах бросилась в сторону туалета, зажав рот рукой.

— Ассад, покажи Хелене ее место, ладно? — вздохнул Терье. — У нас ведь должен пустовать один кабинет.

— Пожалуй, сначала я поставлю вариться кофе, — отозвался Ассад.

— Эспрессо или по-турецки? — Хелена поставила дорожную сумку на пол.

— По-турецки! С кардамоном. И шафраном.

Хелена впервые с момента своего появления улыбнулась.

— Надеюсь, с сахаром? Я кладу от шести до восьми... как это у вас называется... morceaux?

— Кусочков?

Она кивнула.

— Oui! Кусочков!

Терье снял очки, словно собирался что-то вставить.

— Ладно-ладно, тебе я тоже сварю, Терье, — бросил Ассад и поспешил к себе в каморку.

Нужно было как можно быстрее поставить кофе. И пускай Роза говорит что угодно. Восемь кусочков сахара! Эта новенькая определенно была женщиной в его вкусе.

Томми

Первый триумф бывает лишь раз в жизни, поэтому Томми Эккерт заранее готовился к тому, что сегодняшний день покажется ему пресным. И все же он не ожидал, что почувствует такую опустошенность, когда сойдет с трибуны фолькетинга и займет свое место в самом конце зала.

Десять лет он надеялся и молил общество о прощении, чтобы получить шанс вернуться в Кристиансборг. Он унижался, проходил бесконечные сеансы у психотерапевтов и лечился в самой дорогой наркологической клинике страны. Он отказался от любых удовольствий — не только от алкоголя, но и от сахара, соцсетей и ультрапастеризованных продуктов. Все эти перемены были продиктованы и оплачены его женой Катрин. Спорить с ее требованиями было бессмысленно, ведь он публично опозорил ее своим пьяным вождением и постыдным бегством из парламента.

То, что она вообще согласилась сохранить брак, было результатом его многонедельных мольб. Главным условием Катрин стало беспрекословное подчинение любым ее требованиям на всю обозримую перспективу, и он согласился. Отчасти потому, что любил ее, отчасти — из понимания, что развод окончательно втопчет его в грязь. Катрин распоряжалась внушительным наследством, а лететь в тартарары первым классом все же приятнее, чем оказаться нищим на улице.

Ему также пришлось смириться с тем, что его проступок и многолетняя реабилитация были задокументированы во всех позорных подробностях и выставлены на всеобщее обозрение. Жена написала об этом бестселлер, и ему приходилось сидеть безмолвной декорацией в эфирах различных утренних и вечерних телешоу, пока она с мужественным лицом вещала, как пережить моральное падение супруга.

После завершения лечения он начал все с чистого листа, в том числе и политическую карьеру — с самой нижней ступени в местной партийной ячейке. Он заваривал кофе, помогал организовывать полупустые митинги в День конституции[23] и расклеивал плакаты, втайне мечтая вернуть былую жизнь в Кристиансборге. Он и надеяться не смел, что этот миг настанет. И вот этот момент наступил, но на душе у него было... абсолютно пусто.

Он посмотрел на листок со своей речью. Он к нему даже не прикоснулся. Еще в самом начале политической карьеры он завел привычку заучивать выступления наизусть, и сейчас ни капли не сомневался, что отработал на трибуне на высший балл. Любой другой исход был бы странным. Его коллега Вибро, ушедший на больничный, занимал в партии пост спикера по вопросам здравоохранения, а Томми, как бывший министр в этой области, знал тему досконально. Речь шла о стремительно растущих расходах государства на новые типы препаратов для снижения веса. Из казны уходили миллиарды крон на субсидирование лекарств от ожирения, и при наличии девятисот тысяч датчан с избыточным весом найти средства на...

— Поздравляю. — Рука с ярко-розовым маникюром положила перед ним монету в одну крону. — Вы выступили просто потрясающе. — Коллега по партии, которой на вид было не больше двадцати четырех лет, взяла его ручку и расписалась на его листке с речью — по традиции так делали, когда новоизбранный депутат впервые выступал с трибуны фолькетинга. — У меня на моем первом выступлении коленки тряслись, — призналась она. — А вы совсем не волновались?

Этот вопрос вызвал приглушенный смешок у соседа Томми — краснолицего фермера из Центральной Ютландии, который славился тем, что всегда резал правду-матку без лишних раздумий.

— Первое выступление? Да наш дорогой Эккерт далеко не девственник, уж точно не в этих стенах, — фермер откинулся назад и глубоко запустил руку в карман. — Держи! — Он швырнул десятикроновую монету на стол Томми. — По кроне за каждый год, что ты просидел на скамейке запасных. Но автографа от меня этот раскаявшийся грешник хрен получит.

Томми поднялся со стула, пробормотав, что ему нужно выпить кофе. Просидеть несколько месяцев бок о бок с этим неотесанным идиотом было выше его сил. Но если он хотел перебраться поближе к первым рядам зала, у него был только один путь: упорно трудиться, заводить союзы с влиятельными фигурами и доказывать свою состоятельность политическими результатами.

В спешке он едва не налетел на председателя партии — занудного до безобразия бывшего чиновника, который за всю свою карьеру не совершил ни единой ошибки. С другой стороны, обаяния у него было не больше, чем у мозоли, за что желтая пресса вполне заслуженно прозвала его Нудным Дегном[24].

— Эккерт, — вздохнул председатель.

— Дегн. — Томми на секунду замялся.

Лидер партии не удосужился поприветствовать его с возвращением во фракцию «Новых демократов», но только что завершившееся выступление Томми давало отличный повод. Обычного рукопожатия было бы достаточно, чтобы Томми почувствовал себя увереннее. Он широко улыбнулся и протянул руку, однако ладонь Дегна проскользнула мимо и легла на локоть Томми, мертвой хваткой зажав сустав. Со стороны они наверняка казались старыми друзьями, сошедшимися в неловком объятии, но Томми было больно. Ощущение было такое, словно он попал в капкан.

— Сотри эту самодовольную ухмылку с лица, Эккерт, — прошипел Дегн ему на ухо. Томми краем глаза заметил, как советник председателя привычным жестом загородил их от остального зала, чтобы никто не услышал разговор. — Я допустил возвращение жалкого пьянчуги в парламент не по своей воле, и уж тем более мне не нравится, что ты представляешь мою партию.

Томми почувствовал, как теплое дыхание Дегна коснулось его уха.

— Так что предупреждаю тебя в первый и последний раз: один промах, одно скандальное упоминание в прессе — и ты вылетаешь. Навсегда. Понял? — Словно галантный партнер по танцу, председатель отступил на шаг назад, дружески похлопал его по плечу и удалился.

Томми застыл на месте, не в силах сдвинуться с точки.

Какого черта он себе позволяет? Разумеется, Томми не собирался снова глупить. Очередной провал лишил бы его не только карьеры — он разрушил бы его брак, лишил бы финансовой стабильности... Это буквально стоило бы ему жизни. Он просто не перенесет, если все повторится сначала.