Он схватил ключи от машины и пошел за француженкой, но на пороге кабинета резко застыл. Хелена стояла к нему спиной, стягивая через голову футболку. Ее обнаженная спина оказалась заметно бледнее загорелых рук, но выглядела почти такой же мускулистой.

Ассад попятился назад, прекрасно понимая, что должен немедленно уйти. Но его словно пригвоздило к полу. Он не привык к ситуациям подобного рода. Да, однажды он случайно услышал, как Роза кувыркалась с Гордоном, но об этом воспоминании он предпочитал не думать. В личное пространство Карла он тоже вторгался чуть ли не каждую неделю, но обычно дело ограничивалось созерцанием Карла, спящего в кресле с открытым ртом и звучным храпом. Здесь же было совсем другое. Чужая женщина топлес. Он вырос в совершенно иной культуре. Конечно, он видел женщин на датских пляжах, бывал в бассейнах, да и в те долгие годы, когда они жили порознь с Марвой, в его постели случались пара-тройка женщин, но происходящее сейчас казалось интимным совершенно по-особому.

На Хелене был простой бюстгальтер кремового цвета в тон коже, без всяких кружев. Держа футболку перед собой, она прижала ее подбородком и аккуратно сложила, после чего открыла чехол для одежды. Внутри, как Ассад и предполагал, висели белая блузка и темно-зеленый блейзер. Однако она не спешила одеваться. Вместо этого она достала из сумки тюбик, выдавила немного крема на указательный палец правой руки и завела руку далеко за спину так, что мышцы плеч и поясницы отчетливо заиграли под кожей.

В груди у Ассада что-то сжалось, когда он понял, до какого места она пытается дотянуться.

Кожа на ее левой лопатке выглядела иначе, и он слишком хорошо знал то ощущение, которое она пыталась заглушить. Стянутость. Чувство, что кожа стала неестественно толстой и плотной, но при этом осталась уязвимой и нежной. Кожа, лишенная защиты. Ему был знаком этот непрекращающийся зуд. Боли в поврежденных нервных окончаниях, которые то затихали, то вспыхивали без всякого предупреждения.

Большой неровный шрам тянулся через всю лопатку Хелены. Ему было уже много лет, разница в цвете между здоровой и поврежденной кожей почти сгладилась, но у Ассада не возникло никаких сомнений. В Хелену стреляли. Причем с довольно близкого расстояния. Шрам розовел на лопатке, как цветок с неровными лепестками, и, если Ассад не ошибался, женщина перенесла несколько операций. Сначала ради спасения жизни, а затем две или три пластики по пересадке кожи.

Шрам поблескивал в резком свете потолочных люминесцентных ламп. С самого момента своего прихода Хелена не выказывала ни малейшей слабости, но сейчас Ассад почувствовал к этой чужой женщине внезапную нежность. Ему пришлось подавить сильное желание подойти и приложить прохладную ладонь к этому розовому рубцу.

Но делать этого было нельзя. Хелена заняла место и кабинет Карла. Она была его новым напарником, коллегой, которая должна прикрывать ему спину в трудную минуту. И она должна быть сильной.

Хелена потянулась за блузкой и блейзером, и Ассад бесшумно отступил обратно к себе. Он переждал около минуты, после чего вернулся и громко постучал по косяку ее открытой двери. Она вздрогнула, как испуганная кошка.

— Merde, putain (Дерьмо, блядь), — пробормотала она под нос, надевая блейзер. В переводе этих французских словечек Ассад не нуждался, но они, похоже, предназначались ей самой.

— Готова? — спросил он.

— Всегда готова. — Она повернулась, надела очки и первая вышла из кабинета.

Ане

Ане Ванг вытерла руки о джинсы и выглянула в прихожую.

— Есть кто-нибудь? — позвала она.

Входная дверь была закрыта. За матовым стеклом никого не было. Да и кто в Хиртсхальсе станет заявляться без предупреждения в такой вторник перед обедом? Когда Мадс-Петер возвращался после недели в море, ему требовался покой. Это знали все.

Она снова опустила руки в обжигающе горячую воду и принялась оттирать противень. Она встала в пять утра, чтобы испечь булочки к возвращению Мадса-Петера, а он к ним даже не прикоснулся. И вот она опять занята этой унылой работой, которая оставляет слишком много времени для мыслей о нем. О ее второй жизни. О ее втором мужчине.

Андерс как-то сказал, что всем телом чувствует, когда она думает о нем. Это успокаивало. Словно она была совсем рядом. Словно никакая беда не могла его настигнуть. В то утро они лежали в обнимку на его узкой кушетке за задернутой шторой, и она была слишком измучена и потрясена, чтобы что-то ответить. В первые месяца их романа страх попасться на глаза знакомым на другом конце города отнимал все силы. Она почти не спала ночами, блуждая в тумане из счастья и стыда.

Но сейчас, когда она стояла, склонившись над раковиной, это чувство вернулось с прежней силой. Ей казалось, что он где-то совсем рядом.

Она посмотрела на кухонные часы. Было уже половина двенадцатого. Повинуясь внезапному порыву, она бросила противень обратно в раковину, так что мыльная вода выплеснулась через край, и принесла из прихожей мощный бинокль. Хорошо, что Мадса-Петера не было в кухне: муж наверняка заподозрил бы неладное, заметив ее лихорадочную поспешность.

Сам Мадс-Петер двигался тихо и тяжело, словно пересыпающийся песок. Он настолько избегал любых конфликтов, что выключал телевизор, если фильм становился излишне драматичным, и недовольно вздыхал, когда участники дискуссий в новостях начинали спорить. Даже диски с классической музыкой, которые хранились у него до их знакомства, он выбросил — будто устал от любых душевных потрясений.

Мадс-Петер жил при «комнатной температуре». Когда три года назад сгорело их старое судно «Марен I» и они оказались на грани полного разорения, ее муж принял это известие молчанием, затянувшимся на несколько дней, а затем со стоическим спокойствием уладил все проблемы со страховой компанией и банком.

— Надо же, какой кремень! — без умолку твердили жены других рыбаков.

— Мадс-Петер никогда не опускает руки, — вторили им рыбаки на пристани.

Но беда заключалась в том, что и радость Мадс-Петера всегда казалась какой-то теплой, неживой. Его восторг всегда был строго дозирован. Слово «энтузиазм» отсутствовало в его лексиконе. Со временем даже его любовь стала отмеряться строгими порциями: одна порция ей, по порции каждой из дочерей, и еще одна — его последнему крупному вложению, новому траулеру «Марен II». Наверное, так и ведут себя все уроженцы Западной Ютландии. Климат здесь настолько суровый, что самообладание считается главной добродетели. Мадс-Петер уж точно никогда не стал бы в сердцах разбрызгивать мыльную воду. Но она больше не могла это терпеть.

Она подошла к панорамным окнам гостиной. Прижав к глазам бинокль, она окинула взглядом гавань и выход в море, и напряжение в ее груди наконец спало. Там, огибая восточный волнорез, в бледном октябрьском свете шла «Марен II». Вода лениво омывала нос судна, а когда траулер повернул вправо, на корме показался он — легко узнаваемый по красной куртке, оранжевой шапке и светлой бороде.

Она чуть подкрутила фокус бинокля, добиваясь резкости. У нее перехватило дыхание, когда они встретились взглядами. По крайней мере, ей так показалось, хотя поймать чужой взгляд на расстоянии в несколько сотен метров было физически невозможно. Ощущение в теле крепло: он думал о ней. Казалось, с ними не может случиться ничего плохого.

Он улыбнулся в сторону ее окон, и она поняла, как сильно его любит. Нужно было сказать ему об этом перед отплытием. Он признался ей в любви еще в самые первые недели. Его чувства не знали границ и порций — он любил настолько беззаветно, что шел на отчаянный риск. Чего стоило хотя бы то глупое видеопослание, которое он прислал ей сегодня утром. Или вот как сейчас — поднял руку и замахал, словно почувствовал, что она провожает его взглядом. Остальные на судне, должно быть, принимали его за сумасшедшего.

Она улыбнулась и помахала ему в ответ, отлично понимая, что без оптики он ее все равно не разглядит.