И боль… не ушла, но перестала быть стеной — она сделалась картой. Сэт вдруг увидел — ясно, отстранённо, — как боль идёт по нему. Увидел все её потоки: откуда, куда, где сильнее, где слабее, увидел и самого Кувалду, не глазами, а изнутри, по тому тёмному, мутному, что текло в нём, как течёт грязная вода. И в этой карте Сэт разглядел, что Кувалда устал, что рука его слабеет, что бьёт он уже по привычке, уже без черного потока той злобы, и сейчас, через два удара, бросит, потому что вымещаемое в нём кончилось. Кувалда бросил — ровно через два удара, как Сэт увидел, — сплюнул, обозвал порчей и ушёл, а Сэт остался лежать на холодной плитке, избитый, спокойный, и впервые в жизни не чувствовал страха. Страх всегда рождался в неизвестности, а теперь Сэт знал.

С той ночи он стал видеть — поначалу редко, на пике боли, потом всё чаще, пока не научился включать это зрение по желанию. Он видел, как течёт сила в людях — в старших, в матроне, в учителях — и не знал, что это. Но всегда прятал, потому что в Доме того, кто видит лишнее, звали порченым, а порченых не любили вдвойне. Сэт научился не показывать и этого — ещё одна тайна, загнанная вглубь, к первой.

А однажды пришёл и огонь — один раз, в детстве, — и Сэт всю жизнь потом убеждал себя, что выдумал его и ничего подобного не было.

Это случилось из-за Тёрна.

Тёрн был младше Сэта на два года — маленький, болезненный мальчишка, попавший в Дом позже других и оттого не выучившийся вовремя ни молчать, ни исчезать. Он плакал, он цеплялся за пайку, он бегал жаловаться матроне, отчего делалось только хуже. Словом, Тёрн был всем тем, чем Сэт давно перестал быть, — жертвой, на которую слетались, — и старшие люто его травили, в охотку, как травят того, кто даёт им всё, ради чего травят.

Сэт держался в стороне, он всегда держался в стороне, это было его умение, его броня: не лезь, не высовывайся, тень не вступается за жертву, тень бережёт себя. Он смотрел, как травят Тёрна, и молчал, и ненавидел себя за молчание тихо, по-детдомовски, не давая ненависти выхода, потому что выход стоил дорого.

Днём он видел как хлопотала матрона Гелла над очередными синяками Тёрна, как она пыталась вызнать у него все подробности, да только толку с того было не много. Снова всё те же. Неуправляемые. Наказать их значило лишь одно — завтра синяков будет вдвое больше. И матрона знала это. Потому и страдала вместе с мальчонком молча, бессильно. Хоть Сэт и видел как в ней росло негодование от несправедливости, никогда не выливаясь наружу. Она тоже наверняка находила, вне Дома, тех, на ком выместить своё внутреннее. Всю боль она где-то там выплакивала, приходя в приют сухой и жёсткой, чтоб не раниться ещё больше от своего бессилия.

Но однажды Кувалда с двумя дружками загнали Тёрна в тот же угол умывальни, где когда-то держали Сэта, и было ясно по тому, как они встали, что в этот раз игра пойдёт всерьёз, дальше обычного, туда, откуда маленький болезненный Тёрн может и не вернуться целым. И Тёрн плакал, звал, но никто не шёл, потому что в Доме на зов не идут. Сэт, стоявший, как всегда, серой тенью у стены, вдруг почувствовал, что в нём что-то рвётся.

Не наружу, как слёзы, — гораздо глубже. Под грудиной, там, куда он годами загонял всё невыносимое, что-то качнулось, поднялось, — тёмное, древнее, не его и одновременно слишком его, — и потянулось вверх, к старшим. Сэт не понял, что делает, — он просто шагнул из тени, впервые в жизни шагнул из тени по своей воле, встал между Кувалдой и Тёрном, маленький, никакой, и посмотрел на старших тем зрением, раскрыв его шире, чем когда-либо, и то тёмное поднялось и плеснуло наружу. Он хотел избавиться от этого давящего чувства беспомощности. Устал уже от постоянной тени, терпения несправедливости, жизни в безнадёги.

Что увидели старшие, Сэт так и не узнал. Он сам ничего не увидел — только жар, у самых ладоней, отсвет чего-то, чего быть не должно. Но Кувалда, здоровенный тупой Кувалда, перед которым Дом ходил по струнке, вдруг отшатнулся, побелел, и в маленьких злых глазах его встал чистый животный страх, какого Сэт не видел в нём никогда. Дружки попятились и все трое ушли, толкаясь, бормоча про порчу, про то, что Миккон неспроста такой тихий, и больше в ту умывальню при Сэте не совались.

Тёрн смотрел на него снизу вверх, зарёванный, и в глазах у него был тот же страх, что перед Кувалдой. Сэт понял в тот миг, спасая Тёрна, что спасением этим он окончательно отрезал себя ото всех — теперь его боялись — не как слабого, а как порченого, дурноглазого, того, в ком сидит что-то чуждое. Старшие отстали, но и свои отодвинулись, даже Тёрн, спасённый Тёрн, стал обходить его стороной. Сэт защитил — и остался один, ещё более один, чем прежде, и это была первая цена его огня, заплаченная задолго до того, как он узнал слово «Путь».

А отсвет, мелькнувший у ладоней, Сэт убедил себя, что выдумал. Так было проще, так было безопаснее, ведь выдуманное не делает тебя порченым.

По ночам, когда Дом спал, Сэт уходил в общую комнату, к старому, латаному экрану, и смотрел бои.

Это было единственное, что в Доме давалось даром и не отнималось, — дальние трансляции с мировых арен, с виртуального Колизея, где Рыцари эволюции бились перед целым человечеством. Спать Сэт не умел — в темноте спальни приходило всё то, что он загонял вглубь днём, — и потому уходил к экрану и смотрел, ночь за ночью, год за годом, как дерутся те, кому он никогда не будет ровней.

Сперва он просто смотрел, как смотрят сказку. Потом, незаметно, стал видеть: то самое зрение включалось и тут, перед экраном, и Сэт переставал следить за тем, кто кого бьёт, и начинал видеть, почему — как один бережёт ногу, а другой любит лишний замах, как сильнейший проигрывает оттого, что красуется, а слабейший берёт тем, что движения его скупы и эффективны. Он научился предсказывать исход за ходы вперёд и проверял себя ночь за ночью. Ошибался всё реже, и не знал, что этими ночами у латаного экрана растит в себе то единственное, что выведет его однажды из тени, — голову.

И был среди бойцов один, которого Сэт выделил и полюбил тихой, безнадёжной детдомовской любовью, какой любят недостижимое. Кэйн Безмолвный. Он не был ни самым сильным, ни самым быстрым. Он был — другим. Он никогда не добивал: сваленного противника, беспомощного, того, кого правила и толпа позволяли домучить, Кэйн отпускал — отступал на шаг и ждал, пока тот встанет, и только тогда продолжал, а если тот встать не мог, заканчивал бой, не тронув лежачего. Толпа свистела, толпа хотела крови, а Кэйн Безмолвный отворачивался от поверженного и уходил, и в этом отвороте было больше силы, чем во всех добиваниях, какие Сэт видел от других путей.

Маленький Сэт, у которого годами на глазах сильные добивали слабых просто потому, что могли, смотрел на Кэйна и впитывал, сам того не зная, ось, на которой встанет потом вся его жизнь, что сила, которая добивает, — мелкая сила, что настоящая сила в том, чтобы мочь и не добить, что страшно не быть слабым — страшно, имея силу, стать таким, как Кувалда. Он не сумел бы тогда сказать этого словами, но он смотрел на Кэйна каждую ночь, и где-то глубоко, рядом с загнанными слезами, с дурным глазом, с выдуманным огнём, складывалось то, что много позже назовут его кодексом, а тогда было просто немой детской верностью человеку с экрана, который не добивал.

Матрона Гелла не была злой. Сэт понял это только теперь, взрослым, лёжа в полумраке F7.

В детстве он считал её каменной. Суровая, усталая, вечно занятая, она растила полный Дом безымянных на гроши, которых не хватало ни на тепло, ни на еду, ни тем более на ласку, и ласки в ней не было — ласку она, верно, израсходовала всю на первых своих питомцев, ещё до Сэта, а к его времени осталась одна сухая, жёсткая обязанность. Она не била и не давала спуску бьющим больше, чем могла, она просто тянула воз, и дети были для неё кладью, которую надо довезти до совершеннолетия живой, а уж целой или побитой — как выйдет.