— Я вижу, — сказал он вслух, тихо, ни к кому не обращаясь конкретно, не своим голосом. — Я всё равно вижу. Не глазами.

В зале стояла такая тишина, что слышно было воду.

Дальше Сэт действовал, не раздумывая, потому что раздумывать было некогда и нечем, — действовал из того же раскрытого места, из которого вчера шёл в клинок Лиссы.

Мастер, потрясённый увечьем, опустил было руки — аттестация, ясно, кончена, послушник ослеп, надо звать целителей. Но Сэт, слепой, по течению силы увидел это движение раньше, чем мастер его додумал, — увидел, как тот ослабляет нагрузку, готов прервать. И сделал то, чего не делал на сверке никто, — шагнул к мастеру. Сам.

— Не прерывайте, — сказал он в темноту, туда, где по течению стоял Синкай. — Я не закончил свой тест. Я вижу. Дайте завершить.

— Миккон, ты ослеп, — голос Синкая, резкий от тревоги. — Это увечье, систему заклинило, мы немедленно…

— Я вижу лучше, чем глазами, — повторил Сэт, и в голосе его было такое спокойствие, что Синкай осёкся. — Дайте завершить сверку. Прошу.

Повисла пауза — а потом Сэт услышал это по течению, по тому, как шевельнулось холодное плотное русло на возвышении — Чджа едва заметно качнул головой. Не запрещая — разрешая.

— Продолжайте, — обронил Ледяной ровно. — Послушник просит. На Пути Боли просьбу закончить не отклоняют.

И мастер, помедлив, поднял нагрузку снова.

Сэт держал. Слепой, плачущий от боли в мёртвых глазах, он стоял на сером круге и принимал всё, что в него вгоняли, и видел течением каждое движение мастера, каждую ступень нагрузки прежде, чем она доходила. И нёс её, не отворачивясясь, шёл по карте боли так же ясно, как зрячий шёл бы по освещённой комнате. Он не считал — он знал, как велела Лисса. И в этом знании, в распахнутой темноте, под нарастающей болью, Сэт вдруг понял то, чего не понимал всю жизнь и что было проще и страшнее всего: его «уродство» — и огонь, и зрение не глазами, и иммунитет к боли — было не тремя разными уродствами, а одним. Это Путь. Боль не глушит отдачу — потому и видит её карту и пути, а он, не глушивший боли никогда, с самого детдома, видел эту карту всю жизнь, не зная, что это и есть его Путь, самый дальний, самый запретный, тот, по которому он, оказывается, шёл с малолетства, не догадываясь, что развивается лучше любого кланового гения.

Мастер поднял последнюю ступень — ту, на которой садятся вторые даны, но Сэт принял и её.

А потом аттестация кончилась, системы заглушили нагрузку, и Сэт стоял, мокрый, слепой, опустошённый до дна, — и в наставшей тишине услышал, как поднимается с места Синкай, как идут к нему, как кто-то тихо, потрясённо обронил ту цифру, которой он сам ещё не понимает:

— Второй кю. У него второй кю. С пятого… за месяц… второй.

Лисса нашла его в F7 под вечер — ворвалась, нарушив всякую осторожность, при Токее, при Судзу, при всех, и по одному тому, что наследница Наоке явилась в корпус фриков открыто, средь бела дня, Сэт понял прежде, чем она заговорила — ей уже всё рассказали.

— Тебя ослепили, — сказала она, и голос её, обычно ровный, как метроном, звенел и срывался. — Мне сказали в клановом крыле, со смешком, между делом: приютскому на сверке выжгло глаза, дряхлые системы, мол, не уберегли. Со смешком, Миккон! — Она встала над ним, белая, и руки у неё дрожали — у неё, у собранной, всегда педантично-точной Лиссы. — Я не могла прийти, не имела права там быть. Сидела у себя и узнавала о тебе из чужих сплетен — ослеп, не ослеп, второй кю, не второй, — и не могла даже спросить, жив ли ты, потому что наследнице Наоке нет дела до приютского с Боли. — Она задохнулась. — Знаешь, каково это — узнавать о тебе так? Не сметь спросить? Я думала, с ума сойду.

— Я цел, — сказал Сэт мягко, поворачивая к ней лицо с ещё мутными, заживающими глазами. — Зрение возвращается. К утру обещают полное. Лисса, я цел.

— Цел он. — Она опустилась рядом, резко, не заботясь, кто смотрит, и Токей с Судзу деликатно отвели глаза, а Лук попросту вытаращился. — Цел, второй кю, герой. А я там с ума сходила. — Она перевела дух, взяла себя в руки, привычным усилием натянула обратно маску, но маска не держалась. — Ты понимаешь, что теперь будет? С пятого на второй за месяц — такого не бывает, Миккон. Об этом уже гудит вся Академия, и не все гудят с восторгом. — Она понизила голос. — В клановом крыле это слышать… скверно. Наследников с детства лепят годами, чтобы взять одну ступень, а тут приютский, ничейный, с проклятого Пути, перепрыгнул через три за месяц да ещё ослеп и не сломался. Знаешь, что говорят? Что так не растут честно, тут что-то нечисто, что за тобой что-то стоит. — Её холодные глаза нашли его в упор. — И они правы, что что-то стоит, — вот в чём беда. Я видела, как в тебе открылось. Только им не объяснишь, а объяснять и не надо, для них довольно, что ты их обошёл. За такое не прощают. Тебя теперь будут не презирать, Миккон. Тебя будут ненавидеть. А это куда опаснее.

— Я знаю, — сказал Сэт. — Чджа предупреждал. Голова, которую нечем защитить, — приманка. Теперь, выходит, и ранг такой же.

— Тогда расти дальше, — отрезала Лисса, и в этом было всё её упрямство, вся выучка той, кого с малых лет учили: уязвимость — непозволительна. — Расти быстрее, чем они соберутся тебя срезать. Другого пути для таких, как ты, нет. Заметным ты стал, сильным становишься — теперь это гонка, и приз в ней — твоя жизнь. — Она помолчала и прибавила тише, так, что услышал он один: — И моя заодно. Потому что я, дура, выбрала бежать её рядом с тобой.

Зрение вернулось к вечеру — целители F7 и сам Токей хлопотали над ним до сумерек, и Токей, латая выжженные глаза, был бел и зол, и ругался сквозь зубы на дряхлые системы, на кураторов, на весь свет, и в ругани этой Сэт ясно слышал страх за него и оттого молчал, не мешая другу выговориться.

К ночи он уже различал свет, мутно, как сквозь воду, а к утру обещали полное. Но не возвращённое зрение занимало его, лёжа в темноте F7, — занимало то, другое, что он узнал о себе на сером круге и чего теперь было не забыть обратно.

Синкай пришёл поздно, когда все уже спали, сел у койки, усталый, ссутуленный, и долго молчал, и Сэт по течению — глаза ещё не видели — чувствовал, как тяжело, как тревожно идёт в профессоре сила.

— Я должен был остановить аттестацию, — сказал Синкай наконец, тихо. — Когда тебя ослепило. По всем правилам — остановить и наказать обслугу. Я не остановил. Знаешь, почему?

— Нет, — сказал Сэт.

— Потому что я уже видел это однажды. — Синкай говорил медленно, будто каждое слово давалось ему через силу. — Слепого, который видит. Давно, очень давно, в записях, которые на нашем Пути передают из уст в уста, потому что переписывать их боятся. Про первого — про того, второго огненосца за двести лет, про которого написали книгу. Говорят, он тоже однажды ослеп — и не ослеп, что темнота была ему не помехой, а дверью. — Усталые глаза профессора нашли в полумраке лицо Сэта. — Я всю жизнь думал, что это притча. Красивая легенда нашего нищего, проклятого Пути, чтоб было чем гордиться. А сегодня я увидел тебя в круге — слепого, держащего вторую дановскую ступень, говорящего «я вижу не глазами», — и понял, что это не притча. И мне сделалось очень страшно, Миккон. Потому что если это не притча про того, первого, — значит, и всё остальное, что про него говорят, может быть не притчей. А остального я тебе пока не скажу. Рано. Ты ещё не готов это вынести.

— Чего — остального? — спросил Сэт, и сердце у него зашлось.

— Спи. — Синкай поднялся, и в голосе его была та страшная усталость человека, который знает слишком много и боится сказанного. — Ты сегодня прошёл за месяц путь, на который кладут жизнь, и прошёл через тьму, как идут немногие. Этого на одну ночь довольно. — Он помолчал у двери. — Только запомни одно, на будущее, от старого профессора, который видел больше, чем хотел бы. Тебя ведёт что-то, чего ты не выбирал. Оно сильнее тебя и старше. Это и дар, и беда — Чджа, я слышал, уже говорил тебе так, и Чджа прав. Дар в том, что оно знает дорогу. Беда в том, что дорога эта не твоя, и в конце неё стоит не то, что выбрал бы для себя ты. — Он открыл дверь. — Но это потом. Спи. Ты заслужил хороший отдых.