— Я был рядом, Лили. Всю эту ночь.

Я смотрела на него и никак не могла понять, что только что произошло. Он поцеловал меня. В моей голове всё смешалось — гнев, растерянность, это дурацкое тепло, всё ещё пульсирующее на губах. Я опустила глаза и почувствовала, как щёки заливает предательским румянцем.

— Это был твой первый поцелуй? — спросил он, и в его голосе послышалась едва уловимая хрипотца. Я услышала в ней то, чего он не сказал вслух: он хотел продолжения. Хотел так же сильно, как я пыталась отрицать, что хочу этого сама.

Я подняла на него взгляд, но слова застряли где-то в горле. Откуда-то из глубины поднялась злость — на него, на ситуацию, на себя за то, что не оттолкнула его сразу. Мне захотелось ударить его. Сильно. Чтобы стереть эту самодовольную улыбку, чтобы вернуть себе контроль.

Себастьян, будто прочитав мои мысли, мягко усмехнулся.

— Бей. Я ведь сам напросился.

И эта улыбка — дерзкая, тёплая, опасная — стала последней каплей.

Я занесла руку, но вместо того чтобы ударить, вцепилась пальцами в его рубашку, притянула к себе и сама впилась в его губы. Жадно, зло, вымещая всю свою растерянность. Он ответил мгновенно — его руки обхватили мою талию, рывком приподняли меня, и я оказалась у него на коленях, прижатая к его груди. Поцелуй стал глубже, грубее, в нём больше не было той робкой нежности, с которой он начал — только голод, только тлеющий огонь, который мы оба так долго сдерживали.

Его пальцы запутались в моих волосах, чуть оттягивая голову назад, открывая шею, и я почувствовала, как его губы скользят по моей челюсти вниз, оставляя горячие, влажные дорожки. Я выдохнула его имя — или только подумала, что выдохнула, — и сама потянулась к нему, вцепившись в его плечи. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах, и всё, что было до этого момента, — все вопросы, все обвинения, — исчезло, растворилось в этом бешеном ритме.

Себастьян снова накрыл мои губы своими, и я почувствовала, как его руки скользнули ниже, сжимая мои бёдра, притягивая ещё ближе. Я застонала — тихо, почти неслышно, но он услышал. Его дыхание сбилось, стало тяжелее, и он оторвался от моих губ лишь на мгновение, чтобы прошептать хрипло:

— Лили...

Моё имя в его устах прозвучало как мольба. Или как предупреждение.

Я не слушала. Я сама потянулась к его шее, целуя горячую кожу. Его руки сжались сильнее, он поднялся с подлокотника кресла, прижимая меня к себе, и я обхватила его ногами, не разрывая поцелуя. Он сделал несколько шагов, и я ощутила спиной что-то твёрдое — должно быть, стену. Он вжал меня в неё, нависая сверху, и его тело было горячим, напряжённым, дрожащим от сдерживаемой силы.

Его ладонь легла на мое бедро, скользнула под край ночной рубашки, касаясь обнажённой кожи, и я вздрогнула, выгнулась ему навстречу. Он тихо зарычал — не то от удовольствия, не то от того, что терял контроль, — и его пальцы впились в мою кожу, оставляя следы.

— Если ты сейчас не скажешь "нет", — его голос превратился в низкий, хриплый шёпот прямо у моего уха, и я почувствовала, как его губы касаются мочки, — я не смогу остановиться.

Я открыла глаза, с трудом фокусируя взгляд на его лице, и увидела, что его зрачки расширены, дыхание сбито, а на скулах — лихорадочный румянец.

Я облизнула пересохшие губы, чувствуя их припухлость, и, глядя ему прямо в глаза, выдохнула:

— А кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался?

Он замер на долю секунды, будто проверяя, не ослышался ли. А затем его улыбка стала тёмной, почти хищной.

— Безрассудная, — прошептал он, но в этом слове не было осуждения — только обжигающее, всепоглощающее желание.

Схватив меня за бёдра, с грубой силой, он оттолкнулся от стены и понёс меня — я даже не заметила, когда мы пересекли комнату, — и вдруг я почувствовала под спиной прохладный шёлк постели, сбитой с рваной. Он опустил меня на неё медленно, но в его движениях чувствовалась пульсирующая энергия, едва сдерживаемая. Его руки скользнули вверх, чуть приподнимая мою рубашку, и он замер, глядя сверху вниз, разглядывая меня так, будто я была чем-то драгоценным и запретным одновременно.

Его пальцы осторожно коснулись моего лица, провели по линии скулы, по шее, спустились к ключице. Я чувствовала каждое его прикосновение как электрический разряд. Он наклонился, и его губы задели мою шею, спускаясь ниже, туда, где бился мой пульс.

— Я хочу запомнить каждую секунду этой ночи, — выдохнул он.

И его голос — низкий, срывающийся — был единственным, что я слышала, кроме собственного бешеного сердца.

Наши губы всё ещё горели друг от друга, дыхание смешалось в один прерывистый ритм, а пальцы Себастьяна уже начинали расстёгивать пуговицы на моей рубашке — медленно, мучительно, будто смакуя каждое мгновение, — когда тишину комнаты разорвал дикий, пронзительный крик.

Он врезался в воздух, как битое стекло, и в одно мгновение разбил ту хрупкую, пьянящую иллюзию, в которой мы только что утонули.

Мы замерли одновременно. Я видела, как расширились его зрачки, как напряжение мгновенно сменило желание, как мышцы под моими пальцами закаменели. Себастьян замер надо мной, всё ещё тяжело дыша, но в его глазах уже полыхала тревога. Я приподнялась на локтях, прислушиваясь — и где-то в глубине дома, в коридоре, крик повторился: тоньше, истеричнее, срываясь на вой.

Мы встретились взглядами. Одно мгновение — и всё между нами, весь этот жар, вся эта почти случившаяся близость, — отступило на второй план, вытесненное холодным осознанием.

И, не сговариваясь, в один голос выдохнули:

— Серафима!

Себастьян уже был на ногах. Он рывком натянул сбившуюся рубашку, но даже не взглянул на пуговицы — они остались расстёгнутыми, открывая его грудь, вздымающуюся от резкого перехода между возбуждением и тревогой. Он протянул мне руку, и я схватила её, вскакивая с постели, чувствуя, как уходит в прошлое тот обжигающий миг, оставляя только липкое послевкусие незавершённости.

— Быстро, — бросил он, хватая с тумбочки очки, но даже не надевая их, просто сжимая в кулаке. — Её нашли!

Серафима сидела посреди зала, и её лицо было бледнее, чем я когда-либо видела. Она дрожала, её глаза были полны такого отчаяния, что у меня перехватило дыхание. Она подняла взгляд, посмотрела на Себастьяна с ненавистью, которая обжигала воздух.

— Он при смерти, черт тебя дери! — закричала она, и голос её сорвался на хрип. Её пальцы вцепились в ткань так сильно, что костяшки побелели. — Ты обещал помочь! Ты обещал, что мы спасём его!

Она рыдала. Я видела, как слёзы текут по её щекам, как её плечи сотрясаются от беззвучных всхлипов. Эта женщина, всегда такая сильная, такая несгибаемая, сейчас казалась сломленной, раздавленной горем.

Себастьян шагнул вперёд, но Серафима отшатнулась, будто он был огнём.

— Что всё это значит? — раздался голос деда из-за моей спины.

Я обернулась и увидела, как он спускается по лестнице, опираясь на свою трость. За ним следовал Август, его лицо было мрачным, настороженным. Мордак и Ковен замыкали процессию, и их лица были непроницаемы, как каменные маски.

— Что случилось? — я подошла к Серафиме, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко. — Откуда ты знаешь, что он при смерти?

Серафима подняла на меня глаза. В них было столько боли, что я почувствовала, как моё сердце сжимается.

— Потому что мы были вместе, — прошептала она, и в её голосе было только отчаяние. — Потому что я пробовала вкус его крови. Я чувствую его. Каждый удар его сердца. Каждый вздох. Каждую секунду его боли.

Я почувствовала, как внутри меня всё сжимается.

— Если вампир пробует вкус крови человека, — сказала я, и мой голос дрожал, — он чувствует его?

Себастьян подошёл ко мне и склонился к моему уху. Его голос был тихим, но я слышала в нём ту же самую уязвимость, которую он показывал только мне.

— Она не просто пробовала его кровь Лили, между ними была особая связь — прошептал он. Я округлила глаза и все поняла. А он тихо добавил. — Связь, которой я хочу с тобой.