— Спасибо, — уголок его губ дёрнулся вверх — привычная, почти автоматическая улыбка. — Значит, выгляжу обычно.

Лилия вздохнула — тяжело, всем телом, так что плечи опустились — и отошла от двери. Широким жестом указала в комнату, не говоря ни слова.

Себастьян переступил порог. Походка его была ровной — он не хромал, не шатался, — но Лилия заметила, с какой осторожностью он ставит ноги. Словно каждое движение стоило ему усилия.

Он прошёл к креслу у окна, по пути снял очки — привычным движением сложил дужки — и рухнул в кресло, как подкошенный. Не сел, не опустился — именно рухнул, отдавшись мягкой обивке всем весом. Голова откинулась назад, глаза закрылись. Он потёр переносицу пальцами — теми самыми, с разбитыми костяшками — и поморщился.

— У тебя кровь, — Лилия кивнула на его рубашку. — На воротнике.

Он не открыл глаз.

— Это не моя.

Тишина повисла в комнате — другая, не такая, как последние три дня. Плотная, почти осязаемая. В ней можно было утонуть.

Лилия помолчала. Потом произнесла, очень тихо:

— Я не хочу знать подробностей.

Себастьян медленно открыл глаза. Даже в полумраке спальни — горел только светильник у зеркала — они казались двумя пятнами пепла.

— Я и не собирался рассказывать, — сказал он ровно. Затем нашарил очки, надел их обратно — и это движение вернуло ему часть прежнего облика. — Я просто хотел тебя увидеть. Перед тем как уснуть.

— Где уснуть? — Лилия скрестила руки на груди. Оборонительный жест. Она это понимала, но ничего не могла с собой поделать.

Он снова закрыл глаза.

— Моя комната пахнет смертью, — произнёс он медленно, словно вытаскивал каждое слово из глубины усталости. — А твоя… — голос стал тише, почти сонным. — Пахнет тобой.

— Что? Эй, ты чего? — Лилия сделала шаг вперёд, потом второй.

Но ответа не последовало.

Себастьян уже спал.

Вот так — прямо в кресле, не разувшись, не сняв рубашку с чужой кровью на воротнике, не попросив подушку или одеяло. Дыхание стало ровным, глубоким, даже слегка храпящим. Ресницы — длинные, почти девичьи — дрожали во сне.

Лилия стояла в двух шагах и смотрела на него.

Тёмнота сгущалась, и в этом приглушённом свете он выглядел почти безобидным. Мятные складки рубашки, синяки под глазами, ссадины на пальцах, которые лежали на подлокотниках кресла безвольно, по-детски. Уставший парень. Просто уставший парень, который пришёл туда, где… где чем пахнет? Мной!

Жаль, что это всего лишь маска, — подумала Лилия. И в этой мысли не было горечи. Только холодная, трезвая констатация. — Жаль, что под ней прячется монстр.

Она отошла к кровати, взяла первое, что попалось под руку — тёплый плед, — и накинула его на спящего Себастьяна. Стараясь не касаться его. Стараясь не вдыхать запах крови и ветра, который он принёс с собой.

Потом легла в свою кровать. Отвернулась к стене.

Спальня наполнилась чужим, неровным дыханием. И Лилии показалось — или это действительно было так? — что впервые за три ночи тишина перестала быть тяжёлой.

Утром Себастьяна в кресле не было.

— Лилия! Там, на улице, тебя ждут!

Я нахмурилась и подошла к окну. Во дворе академии, среди серой летней дождливой слякоти, стояли два черных коня — словно вырезанные из ночи. Рядом с ними застыли двое мужчин в строгих костюмах, черном и бежевом. Обоих я узнала сразу. Август, мой брат. А второй… был Себастьян. Тот самый, с которым мы вот уже неделю играем в странную игру под названием «помолвка».

Я спустилась вниз, и каждый шаг давался мне тяжелее предыдущего. В груди зарождалось дурное предчувствие — липкое, холодное, как первый снег. Зачем они приехали вместе?

— Что происходит? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала.

Август, как всегда, был краток и деловит:

— Дед велел привезти вас в графство Кроу. Немедленно.

Вас? Я перевела взгляд на Себастьяна. Он стоял, слегка прислонившись к шее своего коня, и улыбался той самой насмешливой улыбкой, от которой у меня всегда смешивались раздражение и смущение.

— Ты тоже едешь? — спросила я.

— Разумеется, — ответил он так легко, будто речь шла о прогулке в парке. — Я не могу отпустить невесту одну. Вдруг она сбежит?

Я почувствовала, как щёки вспыхнули. Сбежит? От него?

— Я не собираюсь сбегать, — бросила я резче, чем хотела. Но внутри себя я не была уверена. Потому что именно сейчас, глядя на этих двоих, я отчаянно хотела понять — куда я на самом деле еду и что меня там ждёт.

Август протянул мне руку. Его ладонь была тёплой и надёжной, как в детстве, когда он водил меня через тёмный двор.

— Поехали. Время не ждёт.

Я села на коня позади брата, чувствуя под пальцами жёсткую гриву и тепло его спины. Себастьян легко вскочил на второго коня — я краем глаза заметила, как изящно он это сделал, и почему-то это меня разозлило. Ветер свистел в ушах, когда мы мчались по дороге в графство фон Кроу. Мимо проносились деревья, дома — всё сливалось в одну серо-зелёную полосу. Я думала о том, почему дед вызвал нас обоих.

Поместье встретило нас запахом старого дерева — терпким, чуть сладковатым, как в библиотеке, где книги не открывали десятилетиями. И вдруг сквозь этот запах пробился другой — нежный, пьянящий, цветущей сирени. Я вдохнула глубоко, и на миг мне показалось, что всё не так страшно. Что, возможно, этот визит — не ловушка, а просто… встреча. Но холодок в груди не проходил. Я слезла с коня, посмотрела на Августа, потом на Себастьяна, и поняла: что бы ни задумал дед, эта поездка изменит всё. Я чувствовала это каждой клеткой.

Я выросла в этом доме. Каждая доска пола, каждая трещина в стене были мне знакомы до боли — я помнила, где скрипит половица на лестнице, где отстают обои в коридоре, где в детстве я прятала свои тайные дневники. Здесь я училась ходить, держась за тяжёлые дубовые перила. И здесь же, в этой самой гостиной, я впервые услышала, что моя мать погибла. Мне было тогда пять, и я не могла понять, почему воздух вдруг стал таким плотным, а все взрослые — такими чужими.

Когда я вошла, дед уже сидел в гостиной. Напротив него — мой отец. Между ними, как поле битвы, стояла шахматная доска. Они играли, не поднимая голов, не обращая внимания на приближённых слуг, застывших у стен, как серые тени. Я всегда поражалась этому — они умели быть невидимыми, растворяться в тяжёлых бархатных портьерах, сливаться с позолоченными рамами портретов предков. Огонь в камине мерцал, и его свет плясал на стенах, оживляя лица старых графов и графинь, которые, казалось, следили за мной с немым укором.

Воздух здесь пах старыми книгами, табаком и едва уловимым ароматом ладана. Этот запах я помню с детства — он всегда казался мне запахом самого времени. Как будто в поместье время остановилось, застыло в смоле и янтаре, и живёт по своим, вековым законам, которые мне ещё только предстоит понять.

— Лилия, — дед поднял голову, и его лицо смягчилось. Я видела это так редко, что каждый раз терялась от неожиданности. Как будто солнце на мгновение пробилось сквозь тяжёлые тучи.

— Иди сюда.

Я подошла. Он взял меня за руку — его ладонь была сухой, морщинистой, но всё ещё сильной, как дубовый сук. Пальцы, унизанные печаткой с гербом рода, слегка сжали мою ладонь. По-отечески. Я почувствовала тёплую волну в груди и тут же подавила её — нельзя было показывать слабость перед ним.

Граф Генрих фон Кроу. В официальных бумагах он значился именно так. Но в поместье, в деревнях, за его спиной люди шептались иначе: старый болотник, хозяин восточных топей. Совсем дед, но его осанка оставалась прямой, как шпага. Взгляд — острый, будто видит не только перед собой, но и в прошлое, и в будущее. Я часто думала: что он там видит? Какие тайны хранит его память? Седые волосы, тщательно зачёсанные назад, блестели в каминном свете, как серебро. А глаза — серые, с лёгкой дымкой возраста — они хранили в себе память о войнах, о потерях, о людях, которых уже нет.