Возле метро нам встретился десант цыган. Яркие тряпки, иссиня-чёрные волосы, дутое золото килограммами — ничего себе! Я-то думал, что это только в девяностые здесь появится, а смотри ж ты! Аккуратно потянул за локоть Мару, привлекая её внимание в нужную сторону:

— И часто у вас тут такое?

— Да вот появились откуда-то на нашу голову, — беспомощно поморщилась она.

Ну, тут можно попробовать разобраться… Я нашёл взглядом пару демонстративно глядящих в другую сторону ментов, и надавил Голосом:

— Эй, служивые! Работать! Непорядок на вашей земле! — и не без некоторого недоумения понял, что чего-то в картине мира недостаёт. Нет какого-то ощущения правильности, завершённости, которое я впервые ощутил, лёжа под усевшимся мне на грудь гопарём за две тыщи км отсюда, на деревенской улице, среди зимы… Как так⁈

— Эй вы, ромалэ! А ну брысь отсюда! — я сменил вектор, избрав основной целью ближайшую к нам цыганку, совсем молодую девчонку — как бы не младше меня, но и это не помогло. Что за чёрт⁈

— Пойдём, Гриша, — Мара настойчиво потянула меня за руку куда-то во дворы, и я, ошеломлённый новыми вводными, поддался.

В итоге, всё время до возврата домой я провёл, будто в полусне. Мы вроде дошли до того самого знаменитого ДК, который, при иных обстоятельствах я бы не отказался обследовать и потщательнее — ведь тут много кто из «новых» музыкантов либо уже играл, либо играть будет! Там смотрели на какую-то феерическую мазню, уже выставленную и развешанную на стенах в коридоре. Потом даже ели какое-то пирожное в буфете. И двадцать минут пешком домой. Но для меня все эти действия оказались подёрнуты дымкой моего нового знания: Голоса больше нет. Я изо всех сил пытался его всё же как-то зацепить, вернуть, понять, что случилось, поминутно дёргал самыми разными приказами случайных прохожих, но всё было бесполезно: то самое необъяснимое чувство исчезло, будто его и не было никогда.

А ведь Аристид меня вчера кормил не просто так! Он на полном серьёзе предлагал переехать в Москву и «работать на больших людей», не называя и даже не характеризуя их как-то конкретно, впрочем. Златые горы сулил… Квартиру, в частности, в лучшую московскую школу обещал устроить… Я, понятно, ни на секунду не допускал возможности на его предложения согласиться, хуже того, чем дальше, тем больше утверждался в мысли, что мы и видимся-то с ним в последний раз в жизни, но всё же, каюсь, я его немного потроллил, прикидываясь дурачком и выспрашивая детали возможной «работы». И когда он всё же назвал сумму — пятьсот рублей в месяц — прикинулся ошеломлённым и обещал «сеьёзно подумать». Думать, конечно, никто не собирался: как говорится, для Атоса это слишком много, а для графа де Ла Фер — слишком мало. Но это предложение в любом случае свидетельствовало, что у меня нежданно нарисовался ещё один вектор развития.

И тут такой облом.

— Ну что, пошли прогуляемся, — довольно безапелляционно приказал мне хозяин дома, поднимаясь нам с Марой навстречу. Она, видимо каким-то шестым чувством угадала, что сейчас момент для возражений неподходящий, и только неодобрительно качнула головой, на что академик, впрочем, никакого внимания не обратил.

Я вообще нагулялся на неделю вперёд, а мне ведь ещё на вокзал тащиться сегодня! Но спорить с людьми такого калибра я пока ещё рылом не вышел, так что, улыбаемся и идём, куда скажут. Далеко идти, к счастью, не пришлось, академик выбрал для прогулок дорожку вокруг собственного дома, явно замедляясь на той её части, куда светило весеннее солнце.

— Короче, так. Отчитываюсь, раз уж так вышло, что все мы тебе должны — да-да, не возражай, должны! Всё руководство станции отстранено. Со следующей недели там начинает работу комиссия Госатомэнергонадзора, думаю, и Средмаш тоже подключится. Ну и мы. Потому, думается, насчёт повторения своих снов можешь больше не беспокоиться.

— Вот честно — гора с плеч! — выдохнул я.

— У меня тоже, — покивал академик. — С этим покончено? Или остались вопросы?

Я помотал головой отрицательно.

— Тогда вернёмся к бренной жизни. Что дальше делать думаешь?

— Как что? — пожал плечами я. — Домой поеду. У меня там школа так-то. Уроки, и так уже незнамо сколько прогулял. Надеюсь, сильно ругать меня не будут…

— Не будут, — перебил меня академик. — Вернёмся домой, я тебе справочку отдам, специально в секретариате выправил для тебя, мол, был занят в Москве, принимал участие в перспективном научно-техническом проекте ИАЭ.

— Ну тем более, — приободрился я. — Буду, значит, учиться дальше, ездить на олимпиады, ловить рыбу…

— Обязательно приглашу тебя в конце лета в Астрахань, — серьёзно пообещал Александров. — Был когда-нибудь в Астрахани?

У меня чуть не сорвалось с губ «конечно, раз десять!», но я вовремя прикусил язык: это всё в будущем. А пока — нигде я толком не был. Так академику и сказал.

— Ну, вот и побываешь, — усмехнулся он. А потом помолчал, глянул на меня вкрадчиво и спросил вдруг: — А в Москве в школе поучиться не хочешь?

Я замялся с ответом, и он добавил:

— Тем более, ты же рассказывал про интернат при МГУ — можно было бы подумать в этом направлении…

Но я уже собрался с мыслями:

— Нет, пожалуй, не хочу. Пока — не хочу. Тем более, что и в интернат берут с девятого класса, а у меня только восьмой будет. Через класс прыгать? Как-то душа не лежит. И так я с этим Чер… — я оборвал сам себя, огляделся и зачем-то продолжил уже шёпотом: — почти что взрослым себя ощущаю. А мы маленькие дети, нам хочется гулять!

Выпрямился, вздохнул полной грудью и продолжил уже нормальным голосом:

— Да и я ж не сам по себе — у меня мама есть, папа. Их куда? Тоже в интернат?

— Они же сейчас вроде бы не с тобой живут, как я понял, — осторожно полуспросил академик.

— Ну и что, — отмёл этот вопрос я, — может, летом вернутся.

Тут и мы вернулись — очередной круг завершился, и мы зашли в дом.

В своём «кабинете», академик взял со стола и передал мне сначала справку для школы, благодарственное письмо и почётную грамоту от ИАЭ.

— Даже не спорь! — заранее отмёл он возможные возражения. — Это не госнаграды, даже не регистрируется, никто про

это особо не узнает, кроме тех, кому сам покажешь. А через несколько лет, как всё уляжется — пригодится, в институт поступать, к примеру.

Я, конечно, подумал, что в институт намерен поступать «с позиции силы», через олимпиады, на что, кажется, в этот раз имею все возможности, но ничего говорить не стал: жизнь длинная, грамота реально может пригодиться.

— И вот ещё. Заметил я, что у тебя часов нет. А мне тут дарят всё время разные… Я посмотрел — там, в основном, всякие пафосные, золотые, тебе, наверное, не очень. Отдал бы свои — на память — да больно уж привык к ним, прости старика. Вот выбрал самые с виду спокойные, моряки дарили когда-то. Надеюсь, отказом меня обижать ты не станешь, — и он протянул мне… «Амфибию»!

Немного не такую, как была у меня, но всё равно ни с чем другим не спутаешь! Это знак, я считаю.

— Надо же, совсем как у меня… — заворожённо проговорил я, погладив пальцем гладкое стекло. — Нет, отказываться не буду!

— А что значит «совсем как у меня», — заинтересованно переспросил Александров, указывая на моё пустое запястье.

— Ну у меня тоже «Амфибия» была, наградная. Продать пришлось недавно.

— Ну-ка, ну-ка! — Академик явно заинтересовался.

— Да нечего особо рассказывать. Вот на семинаре был когда — когда? — две недели назад. Или неделю? Деньги кончились почти, а вы ж не думаете, что у школьника их прямо навалом? Ездить туда-сюда по всей стране — удовольствие не из дешёвых. Вот я их и загнал какому-то иностранцу в «Космосе».

Александров звучно потянул воздух носом и качнул головой неодобрительно.

— Ну ты даёшь. За валюту ещё, небось?

— Обижаете. Исключительно наша, родная, самая крепкая валюта в мире. Он просто отдал, что у него по карманам оставалось — вывозить-то им нельзя.