Пожалел, что времена не те: нельзя взять одноразовую посуду с «кофе» и пойти на улицу лопать вкуснятину с видом на парк или Башню. Ну да и чёрт бы с ним, быстро выпил стакан горячего сладкого напитка прямо у стойки, вышел на улицу и только тогда вцепился зубами в самый вкусный первый пончик! М-м-м, аж застонал от удовольствия! А из порядочно распухшей за время моего отсутствия очереди меня окликнули:

— Эй, пацан! Да, ты! Ну ты совесть-то поимей — люди ж голодные стоят! А ты так вкусно ешь… никаких сил нет смотреть!

Счастливо рассмеявшись, я спрыгнул со ступеньки на тротуар, подскочил к вопрошавшему и протянул ему одно золотистое кольцо. Пусть никто сегодня не будет голодным! Даже пока стоит в очереди.

В лобби отеля я чуть не влетел с разгону в нешуточную кучу чемоданов, наваленную ровно посредине. Озадаченно хмыкнув, огляделся: тут, вероятно, целая делегация выезжать изволит? Так не видно что-то никого… Только какой-то грустный тщедушный мужичонка скучает неподалёку. Тут же выкинув малозначащую деталь пейзажа из головы, я, внезапно озаботившись приличиями, дёрнул к глазам руку с часами: я обед, случаем, не пропустил⁈ Есть-то не хочется, конечно: я и пончиками изрядно разговелся, да и на обратном пути ещё чебуреков на самой ВДНХ урвал пакет — с идеей Матвея Ивановича угостить, а то он тут совсем заработался, бедный. Тем не менее, в зале появиться мне позарез надо — облоношные бдят. Но часы показывали полдень, спешить некуда. Можно вполне комфортно скинуть еду в номер, снять верхнюю одежду и идти на обед в максимально расслабленном режиме. Вот я и расслабился — заранее.

Зато «страж чемоданов» вдруг почему-то напрягся. Подскочил ко мне и принялся лопотать чего-то на каком-то диковинном языке. Я прислушался… ба, да это финский, похоже! Иностранец! Сейчас меня, чую, кей-джи-би вязать примется!

Но никто на меня бросаться не поспешил, и я, оглядевшись, спросил осторожно:

— Do you speak English?

Мужичонка радостно залопотал уже на английском. Прислушавшись, я вдруг осознал, что он хочет мои часы! Первым посылом было покрутить пальцем у виска и пойти уже в номер, но я вдруг задумался. А деньги-то ведь нужны! И уж полюбас нужнее Амфибии на данный момент. Да и я ж в Москве, столице нашей Родины, городе с высшей категорией снабжения, часы-то наверняка хоть какие-то в продаже должны быть! Куплю фигню какую рублей за десять. Ну двадцать! То есть, экономически сделка может иметь смысл. Осталось только понять, сколько денег этот поц может мне предложить? Как-то так я и спросил. Из сбивчивого ответа понять удалось только то, что рубли ему уже не нужны, он сегодня улетает и отдаст всё. В подтверждение своих слов, он полез во внутренний карман плаща и выдернул из бумажника пачку купюр, среди которых я явственно углядел как минимум одну сотку. А вечер-то перестаёт быть томным! Даже сто рублей за Амфибию — это уже вполне себе разумная сделка. Остался только один вопрос: а меня не примут за фарцовку прямо тут? Такие вот тёрки с иностранцами… или за деревянные можно?

В этот момент к нам подошёл белл-бой, схватил пару чемоданов и потащил на улицу. Оглядевшись, я поднял два других чемодана, один всучил мужичонке, и потянул его за рукав на улицу. И уже там, скинув чемодан в багажник такси, сдёрнул свою ненаглядную Амфибию и забрал у финна деньги. Напоказ тяжело вздохнул, хлопнул по плечу покупателя, пытающегося примостить здоровенный корпус бывших моих часиков на тощее запястье, и свалил в номер.

Инспекция добычи показала, что мир не настолько радужный, как могло показаться: та сотня в пачке купюр оказалась единственной. Но всё же я стал богаче на целых 205 рублей! Думается, это значительно больше, чем такие часы стоят в магазине. Другое дело, что пойди их найди сейчас… даже Москве. Ну да снявши голову, по волосам не плачут. Зато ресурсами на окончание моей авантюры я теперь по-любому обеспечен.

А на закрытие к нам пожаловал дорогой гость.

Началось всё, понятно, с нетипичной суеты всех причастных к организации мероприятия. В зал делегатов загнали заранее, до того вымотав все до последнего нервы подготовкой: потребовался, видите ли, парадный вид. Прям совсем парадный. Для лучшего понимания: тётки из нашей делегации забрали у меня белую рубаху и костюм, не доверяя моей способности их гладить! Сами, впрочем, тоже заниматься этим не стали, отдали горничным на этаже — это мне потом Ирина по секрету шепнула. Мымры.

Галстук собственноручно завязать не доверили тоже. Самый смех был в том, что они, видать, это дело наглухо забыли, получалось у них ещё хуже, чем у меня, пока их не спасла Ирина, которая, похоже, и правда — вожатая, без кавычек. А ещё у меня ультимативно потребовали нацепить мои медали. С каким же наслаждением я отвечал в духе «А нету! А дома!». И откуда узнали только? Особенно, про вторую — я уж точно никому не говорил. Где-то в личном деле листочек подшит? Чувствовал я себя вполне уверенно: никто мне не говорил, что я должен экипироваться, как на приём во Дворце Съездов, так что, всё по плану. Побурчав, тётки отстали.

Закрытие опять сделали «двуспальным», с обедом в середине. Что за новая мода, вот скажите? В «первом отделении» нас пропагандировали всякие министерские чины, просто много-много разных мутных речей, больше ничего. Правда, было голосование за выдвижение делегатов на планируемый где-то в конце года Всесоюзный съезд работников народного образования, но это тоже прошло довольно буднично. Зачитали списки, после — стандартная советская показуха: кто-то взял самоотвод, кого-то «несамоотвели», кое-как утвердили косметически изменённый список, проголосовали за всех скопом. Что интересно: я тоже обладал правом голоса, оказывается! Но мою карточку вверх тянула наша старшая, сопляку столь ответственное дело не доверили. Ну и нашим легче.

А вот после обеда… Я понял, чего тут все так носятся! К нам в гости пожаловал первый секретарь Московского городского комитета КПСС. Член ЦК, кандидат в члены Политбюро. Ельцин. Самое смешное, что на него самого я никакого внимания поначалу не обратил, узнал только одного из его «тельников» — Коржакова. Ну, как узнал: понял, что лицо человека в «цивильном» костюме кажется неуловимо знакомым, но… первое время не мог понять, кого же он мне напоминает. Потом уже сообразил, конечно. Но всё равно не ассоциировал охранника с охраняемой персоной до момента, пока не услышал с трибуны прекрасно знакомый голос:

— Здравствуйте, дорогие товарищи педагоги!

Здравствуй, ёлка, Новый Год.

Голова сразу вспухла от клубка мыслей. Может, это шанс? Вот ведь он, на расстоянии вытянутой руки! И ведь я даже сижу совсем недалеко, буквально в нескольких креслах от прохода, по которому Ельцин поднимался на сцену… назад же снова здесь пойдёт, наверное? Он нынче, вроде бы, в демократию играет, в троллейбусе ездит, с народом обнимается, не должны его, поди, на руках носить? Неужели пионера поручкаться не пустят? Тем более, лично с ним знакомого! С Ириной Александровной вот прямо во время речи местами если поменяться, то я легко ему прям под ноги с места выпрыгну, и будь что будет… Это же даже лучше, чем академик Александров! Или не лучше?

Есть, правда, вопросик один: а что говорить-то? Понятно, что если выдать ему весь расклад, то отношение, наверное, будет достаточно серьёзным. Но… а я точно хочу этот расклад выдавать? Это ж, наверное, придётся ему тогда и про его судьбу рассказывать? А это вот уж совсем вопрос тяжёлый. Может, судьба его и не будет такой, в нашем-то варианте? Да и не только его, всей страны? Если Чернобыль отстоять удастся? Ох, сложная задача. Потрудней любой олимпиады будет!

В итоге, так я ничего и не надумал. В голове образовалась какая-то странная лёгкость и пустота, в которой тихо позванивали маленькие серебряные колокольчики. Лепота, почти танец феи Драже. Однако, когда Ельцин, закончив своё выступление, под гром оваций засобирался на выход, я встал — вместе со всеми — с совершенно конкретной целью. Я иду на прорыв, а там война план покажет.